И Зина примолкла...
-- Я полюбила его...-- глухо сказала она -- и отвернулась, и я только вскользь видѣлъ этотъ блѣдный, красивый овалъ лица, которое тщетно боролось съ собой, силясь остаться спокойнымъ... И я съ болью въ сердцѣ, молча, смотрѣлъ на эти темные, слегка волнующіеся волосы, на эту открытую, голую ручку, которая нервно теребила бахраму кресла и судорожно напрягалась вся... Я видѣлъ: слова здѣсь излишни -- они не утѣшатъ, они оскорбятъ только..
Зина вдругъ обернулась ко мнѣ -- и полные слезъ и слезами сверкающіе глаза ея смѣло, открыто взглянули и не стали таить своихъ слезъ... О, на эти упрямыя слезы сердились, ихъ не хотѣли, съ ними боролись; но онѣ прорвались наружу -- и имъ уступили...
-- Онъ часто ходилъ къ намъ. И потомъ... мнѣ вдругъ показалось, что и онъ -- тоже любитъ... и почему-то молчитъ и не хочетъ сказать. А потомъ (совсѣмъ неожиданно) онъ пришелъ и сказалъ, что онъ уѣзжаетъ и -- навсегда. Я... (вы все это найдете здѣсь,-- указала она на тетради),-- объяснилась съ нимъ. И изъ всего того, что онъ мнѣ сказалъ тогда, я сумѣла понять только то, что насъ просто не любятъ. И я была не права,-- я заблуждалась. Я узнала объ этомъ потомъ. Тогда же... Зачѣмъ я тогда не сумѣла понять его? Кто знаетъ! Можетъ быть, все бы сложилось не такъ, а иначе.. Тогда же я пожалѣла о своей нетактичности и попросила его пока не бывать у насъ, и забыть мою безтактную откровенность...
...Это была наша послѣдняя встрѣча съ нимъ въ Петербургѣ. А потомъ -- мы (прямо случайно) встрѣтились здѣсь...
Зина задумалась.
Она засмотрѣлась въ окно -- на свѣтлую полосу неба, на которой застыли и не двигались длинныя перистыя облака, насквозь пропитанныя золотомъ уходящаго солнца, и выше которыхъ -- на радужномъ фонѣ неба -- неувѣренно дрожала первая звѣздочка. Она говорила о ночи,-- а та наступала... Она незамѣтно густила краски неба, и оно становилось глубже синѣй; и не одна ужъ звѣзда трепетала на немъ. Онѣ загорались огнями брилліантовъ -- а заря выцвѣтала и гасла. Земля пріодѣлась въ сѣрыя тѣни. А вотъ, и онѣ словно бы ожили -- сгустились -- и, черными иглами, упали на землю, рисуя контуры ближайшихъ предметовъ: это -- луна взошла...
Зина словно очнулась.
-- Простите. Я вотъ, сейчасъ все рѣшала и думала... Дѣло въ томъ, что вопросъ, о которомъ я хотѣла вамъ говорить, слишкомъ сложенъ, и я не берусь обрисовать вамъ его во всей полнотѣ и выразительности. И у меня есть къ вамъ большая, большая просьба. Не откажите мнѣ въ ней! Дѣло въ томъ, что во всемъ этомъ таится (для меня) нѣчто большое и важное,-- нѣчто такое, чего я не умѣю рѣшить. И меня угнетаетъ это. Я даже боюсь этого. Да,-- я боюсь... Слушайте, милый, пробудьте здѣсь день-два и прочтите все это. Потомъ -- вы будете судьей мнѣ, и -- какъ другъ -- скажете мнѣ ваше мнѣніе. Я боюсь, дорогой мой! Я не справлюсь съ этимъ одна! А обратиться мнѣ не къ кому. Братъ? Но вы видите -- въ какомъ онъ положеніи... Вѣдь, вы не откажете мнѣ -- да? Я думала, что я все вамъ сейчасъ разскажу -- и вы доможете мнѣ разобраться; и -- нѣтъ... Я не могу захватить темы. Вѣдь, это такъ трудно! А тѣмъ болѣе -- мнѣ... Я слишкомъ близко стою, и многого, можетъ быть, и не вижу. Ради Бога! Я часто совсѣмъ теряю голову и рыдаю одна здѣсь... И то мнѣ кажется, что я права; то -- нѣтъ... А они (потомъ вы поймете -- кто эти "они"),-- они оба стоятъ передо мной и молчаливо судятъ меня... И ихъ теперь уже трое... А я -- одна. И я боюсь -- боюсь быть неправой... Ради Бога!..
-- Успокойтесь, Зина! Зачѣмъ вы меня просите? Развѣ же я могу отказать вамъ! Располагайте мной, какъ хотите. Я останусь -- прочту, и мы разберемся...