И Зина, торопясь и волнуясь, прошла одну и другую комнату, быстро взбѣжала no узенькой лѣсенкѣ, гибко юркнула за дверь, и когда я вошелъ, вслѣдъ за ней,-- она уже сидѣла въ большомъ, мягкомъ креслѣ, напротивъ окна, которое было открыто и выходило на западъ. Свѣтъ погасавшей зари вливался въ окно и эффектно бросалъ свои мягкіе, розовато-палевые блики въ эту свѣтлую, уютную комнату, пропитанную, ароматомъ женщины,-- на бархатный, темный коверъ; голубыя обои; кружевныя, бѣлыя шторы; скользкія кафли камина; въ открытыя дверцы рѣзного, чернаго шкафа набитаго сплошь книгами, и на саму обитательницу комнаты -- эту гибкую, стройную дѣвушку въ бѣломъ, бархатистые, черные глаза которой смотрѣли сейчасъ исподлобья и почти отчужденно...
-- Слушайте, Зина,-- сказалъ я: -- я -- здѣсь. Но -- зачѣмъ же смотрѣть такъ? Вы (помните?) назвали меня вашимъ другомъ, и я вамъ повѣрилъ, что это -- не фраза...
-- И вѣрьте: не фраза это. Но, вѣдь, и другу иной разъ не такъ-то легко говорить обо всемъ. Я вотъ -- хочу говорить вамъ о немъ... "мнѣ. до сихъ поръ все казалось что это легко; но вошли вы -- настала минута, начать -- и я поняла, что говорить о немъ и не коснуться себя, своихъ отношеній съ нимъ -- нельзя. То-есть,-- я не сумѣю такъ сдѣлать. И мнѣ -- больно. Видите, я откровенна...
...Дѣло въ томъ, что мнѣ близко, подробно извѣстна та драма, которая ломала жизнь этого человѣка, и которая привела его къ рѣшенію -- убить себя. Онъ велъ записки. И онѣ сейчасъ у меня. Я правда, могла бы ограничиться и просто одной передачей ихъ вамъ (я такъ и думала сдѣлать); но мнѣ почему-то хочется думать, что это -- не все, что я могу и должна сдѣлать нѣчто иное для того, чтобы личность Абашева была дорисована...
Она потупилась.
-- Нѣтъ! лгу я...-- вдругъ встрепенулась она -- и глаза ея гордо сверкнули.-- Не то! И о себѣ самой хочу говорить я. Мнѣ больно. Абашевъ, это -- мука моя! И эта потребность -- касаться больного мѣста, трогать и бередить его,-- она-то и толкаетъ меня говорить...
Она на минуту примолкла.
-- Мы познакомились съ нимъ въ Петербургѣ. Былъ кружокъ, гдѣ мы часто встрѣчались съ нимъ. Абашевъ довлѣлъ надъ всѣми. Умный, талантливый, страстный, онъ къ тому же умѣлъ говорить,-- и надо было слышать его, чтобы понять всю силу его обаятельности... Онъ былъ центромъ всего. И всякій разъ онъ являлся съ чѣмъ-нибудь новымъ, жгучимъ, захватывающимъ интересъ каждаго. Хороши были эти вечера, эти споры... Иной разъ съ пустяковъ разговоръ вдругъ осложнялся, росъ, и подъ руками Абашева получалъ общій, широкій интересъ и смыслъ. Братъ и онъ не сошлись. Да и не могли сойтись эти люди. Братъ боится, бѣжитъ рѣзкихъ ребромъ поставленныхъ вопросовъ,-- боится потому, что не вѣритъ въ себя, въ свои силы, въ ту почву, на которой стоитъ онъ. Онъ ищетъ среднихъ, мирныхъ рѣшеній. Но въ то же время не вѣритъ и въ то, что и это возможно. Онъ тоже, мученикъ. Но драма его -- глухая, скрытая драма. И только я одна знаю, какъ ему тяжело иной разъ молчать; какъ онъ прямо боится иной разъ остаться съ самимъ собой; и какъ вдругъ иной разъ прорвется -- и заговоритъ откровенно, бичуя себя, всѣхъ, проклиная и почти плача. Но это -- только при мнѣ. Онъ вѣритъ и знаетъ, что здѣсь любятъ -- и не станутъ пользоваться его минутною слабостью, не станутъ колоть этимъ и не припрутъ къ стѣнѣ потомъ, когда онъ замкнется и уйдетъ въ свою скорлупу. Бѣдный братишка!..
...Вы понимаете -- какую пытку долженъ былъ вынести онъ изъ общенія съ Абашевымъ? Тотъ не боялся логики фактовъ -- и смѣло касался жгучихъ, острыхъ вопросовъ. Онъ обладалъ къ тому же рѣдкой способностью -- отбрасывать все частное, ненужное, случайное, и сразу цѣплялся за самую суть дѣла. Братъ карикатуритъ это, говоря: "начни съ нимъ о спичкахъ -- и онъ сведетъ на міровые вопросы".-- Нѣтъ. Онъ просто не вязъ въ частностяхъ не отклонялся и умѣлъ всегда рѣшать вопросъ принципіально. И не потому опять-такъ (какъ говорить братъ), что онъ былъ равнодушенъ къ итогамъ и выводамъ,-- совсѣмъ нѣтъ! А онъ просто не боялся этихъ итоговъ..., и -- какъ видите -- факты подтвердили это..
...Какъ онъ смотрѣлъ на жизнь; что мучило его; какими путями пришелъ онъ къ рѣшенію убить себя,-- обо всемъ этомъ вамъ лучше разскажутъ эти листки...-- указала Зина на стулъ, на которомъ лежали четыре толстыхъ тетради.-- И я обойду это. Но есть одна сторона въ міросозерцаніи этого человѣка, которой онъ касается здѣсь мимоходомъ. Это -- вопросъ о семьѣ. Здѣсь вплетена и моя боль... Ну, такъ вотъ -- объ этомъ...