Каминъ прогорѣлъ и слабо потрескивалъ...
Свѣтъ лампы тепло и мягко ложился на столъ и на бѣлую скатерть, дробился въ стеклѣ посуды, таялъ въ комнатѣ, и -- сдавленный раструбомъ абажура -- оставлялъ въ тѣни милое личико Саши. Одни глаза ея слабо мерцали тѣмъ, спеціально женскимъ, отблескомъ ласки и кротости, но въ то же время и лукавства, что вмѣстѣ взятое, и умиротворяетъ васъ, и волнуетъ... И, кто знаетъ -- не въ этой ли способности, сразу: и успокоить васъ, и возбудить; сказать вамъ да, но въ то же время и -- нѣтъ: наградить и ограбить; отдаться вамъ и заполонить васъ; залюбить васъ и замучить; словомъ, быть призракомъ счастья -- "ты къ нему -- онъ, шутя, убѣжитъ отъ тебя; ты обманутъ -- онъ вновь предъ тобой!" -- не здѣсь ли, не въ этомъ ли и таится вся прелесть и весь фокусъ чаръ нашего вѣчнаго врага и друга -- женщины?..
Право: хочется думать, что это капризное, сотканное изъ всевозможныхъ противорѣчій и потому не поддающееся точному опредѣленію существо побывало въ рукахъ двухъ геніальныхъ художниковъ -- Бога и Чорта; и что они, соперничая, мѣшали другъ другу. Они смѣшали вмѣстѣ змѣю и голубя, добро и зло -- и изваяли дивную статую. Но, превзойдя самихъ себя, они оба остались и недовольны своимъ твореніемъ, такъ какъ -- курьезно -- они однимъ и тѣмъ же ключомъ открыли намъ двери и рая, и ада. Они намъ дали -- мать и любовницу. И изъ колыбели одной мы попадаемъ въ объятія другой. Но... шопотъ молитвы стихаетъ предъ шопотомъ страсти -- и, такимъ образомъ, Чортъ торжествуетъ. И не оттого ли глаза матерей всегда полны слезъ, а розовыя губки любовницы -- смѣха?..
Я оглянулся кругомъ.
...Хорошо!..
Прогорѣвшій каминъ; воркующій самоваръ; за нимъ -- восхитительнѣйшій учитель грѣха... И все это -- сразу, и все это -- въ радужномъ сумракѣ осенняго вечера, который, прильнувъ къ стеклу оконъ, синѣлъ и незамѣтно переливался въ осеннюю грустную ночь; и все это -- далеко это всѣхъ и всего, въ затишкѣ "двойныхъ рамъ", въ тридесятомъ царствѣ грезъ, которыя стали вдругъ былью...
-- Почта пришла,-- указала мнѣ Саша на груду газетъ и журналовъ, между цвѣтными обложками которыхъ виднѣлись и письма...
Я сдѣлалъ гримасу.
Письма... Но, вѣдь, это же -- брешь въ мой мірокъ... Я не боюсь никакихъ брешей (пожалуйста!) но... только бъ не сейчасъ, не сегодня... Грѣшный человѣкъ: я мечталъ о другомъ -- и съ неохотой впускалъ собесѣдника...
Одно изъ писемъ (я узналъ это сразу по почерку) было отъ Плющикъ. Это было пріятнымъ и очень желаннымъ: я очень люблю эту дѣвушку. Второе, покрытое черными каракулями небрежно набросанныхъ строкъ, я не зналъ -- отъ кого, и вскрылъ конвертъ.