Идея эта развивалась въ процессѣ медленномъ, глухомъ, подсознательномъ. То, что опредѣлилось въ періодъ зрѣлаго творчества Достоевскаго, имѣло первоначально, въ юности, лишь слабый ростокъ въ особенномъ, какомъ-то фантастическомъ и страстномъ отношеніи къ облику Христа. Съ нимъ, съ этимъ обликомъ связывались у юноши какія-то невозможныя для передачи словомъ представленія, и интимнѣйшія, сокровенныя переживанія, о чемъ косвенно, но ярко свидѣтельствуютъ слова Бѣлинскаго. Когда онъ въ попыткахъ обращенія Достоевскаго въ атеизмъ упоминалъ имя Христа, по лицу юноши невольно, безсознательно пробѣгала судорога мученія, словно прикасались чѣмъ-то остро-жалящимъ къ душѣ. Въ то же время мы знаемъ по его признаніямъ, какъ жилъ онъ отъ юности съ книгой Новаго Завѣта, какъ "вживался и вчитывался" въ нее. И какъ видѣлъ въ грезахъ, въ галлюцинаціи, въ восторгѣ, отъ котораго переставало биться сердце, появленіе Христа на землѣ, видѣлъ, какъ Онъ сходилъ въ міръ людей, какъ шелъ по нашей землѣ, какъ сразу -- первымъ моментомъ своего появленія на ней -- всю полноту ея жизни преображалъ, наполнивъ воздухъ, которымъ мы дышимъ, чудомъ красоты и вѣчнаго совершеннаго смысла.
Въ душѣ своей создалъ онъ обликъ Христа "неимовѣрной", ослѣпительной красоты; на это пошли лучшія силы его творческаго дарованія. Вѣру его создало тайное внутреннее видѣніе Христа. Онъ исповѣдывалъ эту вѣру въ силу живого чувственно-духовнаго постиженія, открывающаго Христа не разуму, а горящей экстазомъ душѣ. Это вѣра, въ которой нѣтъ аргументовъ и доказательствъ, ибо величайшей силы отрицанія сломились о нее. Это вѣра, покоящаяся на зыбкомъ и въ одно и то же время несокрушимомъ основаніи: на религіозно-творческой одержимости, на вдохновеніи, приливъ котораго оставляетъ въ душѣ невидимую жемчужину новаго утвержденія, внезапнаго "Да". Человѣкъ повѣрилъ не доводу разума, а восторгу души. Противъ вдохновенія, ясности экстаза, истинны дающей восторгъ,-- нѣтъ аргументовъ.
Это видѣніе зажглось Достоевскому, конечно, не безъ связи съ жизнью людей, ихъ судьбами и высшими чаяніями. Позволительно будетъ остановиться на грубой формулировкѣ сущности исканій Достоевскаго, сводящейся къ тому, что не самъ по себѣ Христосъ былъ причиной тревожныхъ исканій писателя,-- ибо Христосъ самъ по себѣ есть уже завершеніе, есть окончательный смыслъ. Но тема: "Люди и Христосъ" -- вотъ что безумно волновало Достоевскаго. Жадный созерцатель двойственности человѣка, неимовѣрной широты его и страшной внутренней свободы, открывающейся предъ нимъ,-- писатель съ глубокимъ волненіемъ слѣдилъ за тѣми многоразличными путями жизни, гдѣ огромное и сложное, духовно богатое и кошмарное содержаніе человѣческой жизни сталкивается съ "высшимъ" и "окончательнымъ" содержаніемъ ея и подвергается чудесному перерожденію въ свѣтѣ и истинѣ.
Моментъ же встрѣчи Христа и человѣка, освященіе земли и всего, что на ней, видитъ Достоевскій до волненія ясно, видитъ чувственно и духовно. Его натура родственна натурамъ мистиковъ, побѣждающихъ ясновидѣніемъ все предметное. Какъ и они, онъ безусловно вѣренъ истинѣ своего внутренняго откровенія. Онъ постигнутъ, какъ и апостолъ Павелъ, видѣніемъ лика Христа, но увидѣлъ Его не во внѣ, а внутри себя. Онъ вѣритъ, что припадки эпилепсіи могутъ быть въ отдѣльныхъ случаяхъ ("Идіотъ") результатомъ того, что слабое физическое естество человѣка не выноситъ восторга окончательныхъ постиженій души и въ страшномъ напряженіи достигаетъ предѣловъ выносливости, послѣ чего наступаетъ припадокъ. Многія признанія изъ области интимной внутренней жизни, рисуютъ его какъ мистика, созерцателя, ушедшаго всѣмъ своимъ вниманіемъ въ одинокія личныя постиженія. Его характеризуетъ особая отшельническая созерцательность въ области излюбленныхъ идей.
" Большинство его героевъ, какъ и онъ самъ, находятся во власти огромныхъ, тяжело и неподвижно владѣющихъ ими идей. Чувствуя эту идею, они спѣшатъ уйти со своимъ мучительнымъ сокровищемъ въ нору, въ логовище, въ полное уединеніе, чтобы тамъ сладострастно и всецѣло предаться тихому движенію въ глубинѣ ихъ идеи. Со своей идеей русскаго народнаго мессіанства засѣлъ у себя въ углу Шатовъ, съ идеей Человѣкобога уединенно коротаетъ дни Кирилловъ, идея сверхчеловѣчества владѣетъ Раскольниковымъ. Всѣхъ болѣй близкій къ автору -- кн. Мышкинъ, "Идіотъ", тронутый въ глубинѣ души смутнымъ чувствомъ какого-то намека на постиженіе, сейчасъ же начинаетъ мечтать: "Очутиться тамъ въ горахъ и думать объ одномъ... О, всю жизнь только объ одномъ -- на тысячу, лѣтъ хватило бы"...
"Всю жизнь только объ одномъ"... Есть идеи, дающія такъ много напряженной, сильной, лихорадочно текущей жизни, понуждающія притомъ такъ настоятельно и неотвратимо къ ихъ разрѣшенію сейчасъ же, что съ ними надо какъ можно скорѣй уйти куда-нибудь въ глушь, въ горы, забиться въ уединеніе и тамъ слушать самого себя, разматывать прядущуюся внутри нить.
Слѣдуя этому призыву, Христосъ уходитъ въ пустыню, св. Францискъ -- изъ города въ лѣса и поля, Буніанъ -- въ скитанія, Плотинъ -- въ одиночество, Оригенъ -- въ монастырь.
Это не жертва и не подвигъ, если люди мистическаго склада отдаются призыву уединенія, потому что ихъ неодолимо влечетъ къ осуществленію своего прямого призванія. Чувствуя внутри себя зародышъ какого-то идейнаго или религіознаго замысла, они епѣ шатъ уйти, убѣжать въ пустыню, чтобы тамъ тайно произвести на свѣтъ свою истину, свое вѣрованіе и утвержденіе. Мистикъ, какъ и художникъ, вождѣлѣетъ полной, божественной тишины, чтобы "слушать свою душу", свою рождающую душу. Если это безуміе, то точно такое же, какъ и художественно-творческое. Не даромъ талантливая ученица Шеллинга, m-me Сталь, утверждала, что источникъ энтузіазма вѣрующаго, который пламенно молится, тотъ же, откуда бьетъ клюнемъ талантъ Гомера, Мильтона и Тассо.
Эту горячую мечтательность уединенія, это пустыножительство, полное почти до сладострастія духовныхъ удовлетвореній, дающее божественный балансъ и силу душѣ, зналъ и признавалъ Достоевскій. Онъ часто говоритъ объ этихъ радостяхъ уединенія, въ которомъ у него чередуются -- бѣлый монастырь, ясный и мирный, со злобнымъ и ядовитымъ подпольемъ. Но несмотря на признанія о страстныхъ призывахъ къ уединенію, Достоевскій Алешу Карамазова посылаетъ въ міръ, дабы показать тихую побѣду Христова духа, не одолѣваемаго міромъ, но озаряющаго его. Самъ же Достоевскій лишь въ дѣтствѣ и юности зналъ уходъ въ мистическое одиночество. Позже въ немъ смутно боролось его личное, душевное -- съ вліяніями литературы и современниковъ, и на поверхности это чуждое вытѣсняло интимно-личное. Въ юношеской перепискѣ Ѳ. М. съ братомъ встрѣчаемъ много о литературѣ, о своихъ успѣхахъ, о планахъ, о деньгахъ, о жизни вообще, но ни одного мистическаго просвѣта. Все очень обычное, внѣшнее, не душевное. Быть-можетъ, тому причиной суровое духовное цѣломудріе юноши. Вѣдь въ Евангеліе онъ все-таки "вживался", и Христосъ былъ въ его душѣ до того живъ, что невольно гримасою боли отвѣчалъ онъ на грубое упоминаніе о Немъ увлекающагося критика.
Когда разразился ударъ, и Достоевскій, послѣ стоянія подъ дулами ружей на площади, очутился въ "Мертвомъ домѣ", онъ упоминаетъ, что жаждалъ въ этомъ "домѣ" уединенія, что мучительно было никогда не быть одному. Но въ "Запискахъ изъ мертваго дома" нѣтъ ни одной минуты внутренняго одинокаго созерцанія. Не потому ли, что задачей Достоевскаго было описывать "Мертвый домъ" и его обитателей, а не касаться самаго интимнаго -- уединенной жизни его души и всѣхъ ея просвѣтовъ и мученій? А между тѣмъ, тюрьма, ожиданіе смертной казни и каторга имѣли такое огромное вліяніе на перестрой его души, тамъ окончательно формировавшейся, тамъ углубившейся до возможности создать "Преступленіе и наказаніе", "Идіотъ" и "Братья Карамазовы". Изъ ссылки, въ Петербургъ онъ пріѣхалъ уже новымъ, съ той исключительной полнотой внутренней жизни, которую онъ не исчерпалъ даже въ своихъ монументальныхъ замыслахъ. "Тутъ положилъ я-мою плоть и кровь", пишетъ онъ, закончивъ "Преступленіе и наказаніе" -- "Я не хочу сказать, что я высказался въ немъ весь... Еще будетъ мнѣ, что высказать"... И онъ непосредственно переходитъ отъ такого колосса, какъ "Преступленіе и наказаніе", отъ книги такой сложной, глубокой, страшной жизни, къ еще болѣе сложному и глубокому замыслу, къ "Идіоту".