Только нѣсколько горячихъ намековъ-признаній имѣемъ мы со стороны Достоевскаго относительно его жажды уединиться и внутренно сосредоточиться. Можно сказать, что онъ только жаждалъ, но не утолялъ этотъ свой душевный голодъ. Хотя онъ и вѣрилъ въ лучезарную силу покоя и ясности, и въ образѣ Христа въ "Легендѣ" далъ ему какъ характерную черту -- всепобѣждающее спокойствіе Истины, заключающей въ самой себѣ свою мощь и свою побѣду, все же самъ Достоевскій шелъ къ своей истинѣ черезъ смятеніе, шумъ, крикъ черезъ пыльное и кошмарное торжище. Но душа его знала благодать тишины, и онъ могъ вмѣстѣ съ Карлейлемъ воздать ей чистѣйшую хвалу. Можно себѣ представить, какой силы были полны тѣ его моменты, въ которые отъ пыльной улицы, отъ стоновъ и криковъ переходилъ онъ въ созерцанія среди монастырскихъ садовъ, среди деревьевъ и травъ. Откуда же могли явиться его хвалы "вечернимъ косымъ лучамъ заката" и свѣту утреннему, зеленому листу и матери-землѣ, какъ не отъ этихъ рѣдкихъ-моментовъ?..
Спокойствія, твердости и ясности утвержденія въ жизни Достоевскаго было мало, ибо на долю ему выпала борьба во внутреннемъ своемъ мірѣ. У него былъ свой монастырь глубокой внутренней жизни, но въ этомъ монастырѣ онъ весь кипѣлъ. Не прозрачная ясность истины, а страстность и изступленіе въ ея исповѣданіи -- было въ его натурѣ. Передъ восторгавшимъ его душу обликомъ Христа, онъ представалъ по истинѣ какъ человѣкъ, которому дана вся полнота свободы въ путяхъ души и жизни, и который приходилъ къ истинѣ черезъ тяжкую борьбу. "Натура моя подлая и слишкомъ страстная", пишетъ онъ, "во всемъ я до послѣдняго предѣла дохожу, всю жизнь за черту переходилъ". (Изъ письма къ А. Н. Майкову).
Въ то же время, характеръ его утвержденій, природа его вѣрованій была такова, что могла имѣть своимъ источникомъ только внутреннее, такъ называемое интуитивное постиженіе, данное не отъ разума, а отъ душевнаго чувства. Орудіе, которое взвѣшиваетъ и опредѣляетъ истину,-- это не вѣсы разума, а невѣдомый органъ, производящій таинственный процессъ опредѣленія, и въ результатѣ касающійся души чувствомъ истины, которая въ себѣ заключаетъ всѣ доводы и аргументы разумности. Отъ, такого чувства исходилъ Достоевскій, и вотъ почему, наперекоръ разсудку, фактамъ и земной эвклидовской логикѣ, онъ утверждался на одной окончательной точкѣ міропостиженія, которую не осмысливалъ, но постигалъ чувствомъ. Въ разумѣ его была борьба, а въ душѣ эта точка свѣтилась всегда. И хотя въ борьбѣ "contra" выдвигались несокрушимой силы и противъ Христа обращены были всѣ слезы, всѣ муки людей, жалость, возмущеніе, боль состраданія и ужасъ кошмаровъ, хотя "бунтъ" былъ такой силы, которая не снилась мощному сатанѣ Мильтона, все же, неосознанная, смутная, теплилась въ немъ и свѣтила сіяющая точка мистическаго принятія міра со всѣмъ, что въ немъ есть. Отсюда исходила и фанатическая несокрушимость отъ вѣрованія:-- "Вѣдь, если я вѣрую, что истина тутъ, вотъ именно въ томъ, во что я вѣрую, то какое мнѣ дѣло, даже если бы весь міръ не повѣрилъ моей истинѣ, посмѣялся надо мной и пошелъ своей дорогой"...
Эта свѣтящаяся точка сіяла въ жизни писателя все ярче. Дѣйствительность кошмара, если не отрицалась дѣйствительностью свѣтло озаренной и чистой, то не могла отрицать этой послѣдней, куда все больше погружалъ свою душу Достоевскій. "Изъ-за границы", говоритъ въ своихъ воспоминаньяхъ H. Н. Страховъ, "онъ принесъ съ собою то настроеніе глубокаго умиленія, въ которое привело его долгое погруженіе въ строй мыслей объ "осуществленіи человѣчества" христовой силой нашего народа. Были минуты, когда онъ и выраженіемъ лица и рѣчью походилъ на кроткаго и яснаго отшельника".
Обликъ, смутно сіявшій въ душѣ юноши, теперь сталъ на его дорогѣ, какъ передъ апостоломъ Павломъ на пути его въ Дамаскъ. Теперь Онъ -- герой его романовъ, творческій духъ его произведеній. Онъ -- руководитъ въ путяхъ жизни, Онъ сіяетъ изъ мистическаго, тайнаго въ реальныхъ фактахъ и обращаетъ къ себѣ душу. Писатель возносится къ облику Его въ своей жизни, питаетъ Имъ свою душу, освобождая и озаряя ее " неимовѣрнымъ видѣніемъ".
Силу одушевленія этой идеей-образомъ Достоевскаго знаютъ тѣ, кто входилъ съ нимъ въ личное духовное общеніе. Между прочимъ, всѣ многочисленные участники Пушкинскаго торжества могли почувствовать на себѣ эту силу въ тотъ моментъ, когда онъ вызвалъ въ людской массѣ слезы, восторги и бурное, доходившее до экстаза, волненіе. Такого непосредственнаго духовнаго воздѣйствія на массу давно уже не зналъ интеллигентный міръ. Это была сила не таланта, не художника, а пламенно пророчествующаго духа. Достоевскій пророчествовалъ о томъ, что давно уже подвергалось и подвергается недовѣрчивой и иронической критикѣ, о мессіанской роли русскаго народа, о скитальцѣ-народѣ, живущемъ яснымъ постиженіемъ облика Христа и безсознательно руководимомъ Имъ въ своемъ историческомъ и все-человѣческомъ пути. Но почему же тогда, когда онъ обращался непосредственно къ толпѣ со словами, выражающими эту идею, почему тогда, вмѣсто ироническаго отрицанія, былъ восторгъ всеобщій и безусловный:-- "всѣ плакали и цѣловались"!.. Не потому ли, что художникъ со страшной силой ударилъ именно по струнѣ вселенскаго единенія въ человѣкѣ, и возвысилъ массу до какого-то божественнаго абсолютнаго единства въ высокомъ и вдохновенномъ чувствѣ? Движеніе, которое вызвалъ Достоевскій въ душахъ слушателей,-- вотъ неосязаемый показатель силы духовнаго утвержденія. Здѣсь лежитъ истина. Для Достоевскаго самого важны были именно такіе аргументы, которые не навязываютъ истину извнѣ, но зажигаютъ ее внутри, въ душѣ человѣка. Свидѣтельства постороннія также подтверждаютъ этотъ фактъ духовнаго могущества Достоевскаго. Въ интересной и мѣстами отвратительно лицемѣрной брошюрѣ К. Леонтьева: "Наши христіане" авторъ по поводу впечатлѣнія рѣчи Достоевскаго говоритъ: "Рѣчь эта очень хороша въ чтеніи, но... кто видѣлъ самого автора и кто слышалъ, какъ онъ говоритъ... легко пойметъ восторгъ слушателей".
2. БУНТЪ ЭВКЛИДОВСКАГО СОЗНАНІЯ
Во плоти и въ крови, во внѣшнемъ содержаніи жизни -- сѣмена "дьявольскаго" вліянія посѣяны такъ густо и глубоко, что въ напряженной борьбѣ двухъ началъ кажется, будто темное и злое начало можно вырвать изъ человѣка только съ кровью, съ самою жизнью его. Въ "человѣкѣ всѣ противорѣчія смѣшаны вмѣстѣ", и корни каждаго побужденія уходятъ глубоко въ самую сердцевину странной, хаотической и двойственной человѣческой природы. Она срослась съ Богомъ и срослась съ Дьяволомъ.
Характерно, что въ книгахъ Достоевскаго всюду и въ большомъ изобиліи разбросаны художественныя иллюстраціи къ идеѣ о томъ что чувство и сознаніе близкой смерти и недолгой жизни побѣждаютъ эту двойственность и выявляютъ для человѣка сокровенную мистическую сущность земной жизни, заставляютъ каждую секунду ея чувствовать какъ вѣчность, и ужъ тогда абсолютно побѣждаютъ всю силу начала темнаго, представляя жизнь какъ полное единство въ свѣтѣ и гармоніи. Умирающій братъ Зосимы говоритъ о раѣ жизни. Версиловъ въ "Подросткѣ" фантазируетъ на тему о концѣ земли и о вспыхнувшемъ со страшной силой въ людяхъ познаніи божественной, всесовершенной цѣнности каждой минуты жизни и всего живого на землѣ. А кн. Мышкинъ въ "Идіотѣ* прямо говоритъ о томъ, что передъ потерей жизни -- сознаніе ея единой гармоніи такъ велико, что "каждую минуту въ цѣлый вѣкъ обратилъ бы", а потомъ, когда во всемъ обиліи жизнь, какъ море, снова прихлынула, онъ эту цѣнность каждой секунды потерялъ.
"Стало быть нельзя жить каждую минуту въ высшей полнотѣ ея, спрашиваютъ его: почему-нибудь да нельзя...