-- Да, почему-нибудь да нельзя,-- отвѣчалъ князь".
Наконецъ, въ рисункѣ эпилептическаго припадка кн. Мышкина снова находимъ указаніе на то, что постиженіе окончательной гармоніи душой "Идіота" совпадаетъ съ моментомъ страшнаго, почти смертельнаго напряженія организма во время припадка.
Этой болѣзнью, отмѣтившей Магомета и Достоевскаго, писатель надѣляетъ лакея по своей сущности, Смердякова, подчеркивая этимъ противоестественную близость лакейской души Смердякова къ протестующей прекрасной душѣ Ивана Карамазова, унижая философа и возвышая лакея. Недаромъ вылилась у художника фраза: "тутъ берега сходятся, тутъ всѣ противорѣчія вмѣстѣ живутъ".
Двойственность, слитіе двухъ началъ -- красной нитью проходитъ черезъ сознаніе и душу человѣка. И такимъ предстоитъ онъ слитнымъ "Да" и "Нѣтъ" передъ воплощеннымъ "Да" -- Христомъ.
И чувствуетъ, что передъ идеаломъ Мадонны "горитъ его сердце и во истину, во истину горитъ, какъ въ юные безпорочные годы", но что и Содому онъ въ то же время непонятно и противоестественно соприсущъ. Въ немъ самомъ, въ человѣкѣ, воздвигается каменная, неодолимая стѣна, "врата Адовы" между нимъ и Христомъ. И за этой стѣной человѣкъ плачетъ и бьется головой о камни: -- освободи отъ этой страшной свободы, сними иго своеволія съ души, разрѣши двойственность и силой своей выжги мнѣ на сердцѣ твое единое "Да".
Поистинѣ, мученикомъ содомскаго идеала и глубокаго внутренняго порабощенія ему, является одинъ любопытный и загадочный персонажъ Достоевскаго: Свидригайловъ въ "Прест. и наказ." Вся жизнь Свидригайлова отмѣчена трагическимъ знакомъ невольнаго, съ отвращеніемъ и ужасомъ сознаваемаго кощунственнаго раздвоенія. Единственнымъ выходомъ изъ этого порабощенія, изъ этой мертвой петли было самоубійство. Всѣ источники жизни его гнусно замутнены и отравлены. На немъ каинова печать. Молчаливой трагической фигурой проходитъ онъ въ романѣ, бросивъ мимоходомъ Раскольникову поразительную мысль о томъ, что перестраивающееся въ болѣзни сознаніе дѣлаетъ возможнымъ общеніе съ мистическимъ міромъ. Это онъ-то, сладострастникъ, отверженный,-- говоритъ объ иномъ мірѣ. Кошмары реальные, въ яви, преслѣдуютъ Свидригайлова. Его ночь передъ смертью и сны о мышахъ и о пятилѣтней дѣвочкѣ-проституткѣ вырываютъ содроганіе. Этотъ сонъ символиченъ. Истоки жизни, самой ранней, отравлены для его сознанія. Онъ гибнетъ жертвой двуединства человѣческаго; начало Содома -- утверждаетъ его жизнь, начало противоположное -- его самоубійство.
"Нѣтъ, широкъ человѣкъ, слишкомъ широкъ, я бы съузилъ", говоритъ Достоевскій. Широта и свобода -- проклятіе человѣка, и во имя этой широты и этой свободы онъ воздвигается на Христа.
Есть доводы иной мудрости -- отъ "страшнаго и умнаго Духа пустыни". Предоставленный самому себѣ, человѣкъ, передъ цѣлой сѣтью невѣдомыхъ дорогъ, уходящихъ во мракъ, вооружается всѣмъ страшнымъ опытомъ своей свободы и своего свободнаго и кошмарнаго блужданія по путямъ жизни. Ослѣпленный своими кошмарами, помраченный временной конечной мудростью своей земной діалектики, онъ, какъ великій Инквизиторъ, вступаетъ съ воплощеннымъ "Да", отрицающимъ всякую діалектику, съ Христомъ, въ словесную тяжбу, въ споръ, громоздя передъ нимъ неотразимыя данныя земной жизни,-- ея кошмары, ея кровь, ея слезы, ея дикую муку и вопіющую скорбь. Онъ споритъ съ Истиной, забывая, что она всѣ споры собою рѣшила, молчаливо побѣждая однимъ своимъ пребываніемъ.
Обязанъ ли человѣкъ знать и признавать внѣ его жизни царящую единую истину, если его человѣческая жизнь говоритъ ему голосомъ чувствъ и фактами кровавыми и несмываемыми о двухъ истинахъ?-- Поскольку я человѣкъ и обреченъ на мой человѣческій опытъ, я долженъ признавать и исповѣдовать не одну, а двѣ правды: правду Мадонны и правду Содома. Вѣдь вотъ же свидѣтельство геніальнаго собирателя человѣческихъ документовъ о тѣхъ, кто "съ идеаломъ содомскимъ въ душѣ не отрицаетъ и идеала Мадонны".
Начинается изступленный споръ человѣка съ Христомъ; человѣкъ кощунствуетъ, вдохновленный той земной скорбью и мукою, на которую со страшной высота безмолвно взираетъ воплощенное Слово, воплощенное "Да".