-- Какъ познать мнѣ Твою истину, отрицающую все содержаніе моего земною сознанія, и меня, человѣка, и мою человѣческую жизнь?.. Источники нашего познанія соединяютъ божественность и Содомъ. Какъ разорваться мнѣ на двѣ половины, чтобы одно мое правое и живое "Я" боролось и уничтожило другое! На одной и той же дорогѣ встрѣчаютъ меня -- и гигантскій очагъ охваченнаго чумой вождѣленія Содома и чистѣйшая прелесть молитвеннаго идеала. "Красота это страшная и ужасная вещь, тутъ берега сходятся, тутъ всѣ противорѣчія вмѣстѣ живутъ". И здѣсь то,-- въ страстномъ и таинственномъ влеченіи человѣка къ красотѣ,-- кружатся и смѣшиваются пути и на нихъ высятся алтари и Бога и Дьявола. И возжигая жертву души, человѣкъ не знаетъ, Кого онъ исповѣдуетъ и Кому молится? Ибо два идеала, по слову художника, живутъ въ немъ, и оба уживаются другъ съ другомъ и никто не отрицаетъ другого. Борясь, они оба живы и оба дѣйствительны. "Какъ на полѣ битвы, въ сердцахъ, объятыхъ этой силой, борются Богъ и Дьяволъ".
Утверждая фактомъ своего существованія правду двухъ идеаловъ, человѣкъ утверждаетъ тѣмъ самымъ и достовѣрность идеала Содома, какъ дѣйственную и страшную силу жизни, отъ которой очагъ человѣчества гремитъ, пылаетъ и полонъ криковъ, стоновъ и рыданій. Человѣкъ есть доказательство Дьявола, аргументъ Дьявола. И все-таки единое Христово
"Да" побѣждаетъ. Здѣсь можно выдвинуть только восклицаніе Бл. Августина: "Credo quia absurdum!"
"Страшно много тайнъ, слишкомъ много тайнъ угнетаютъ на землѣ человѣка". И человѣкъ, выдвигая мучительные аргументы своего двуединства, молитъ у Христа:-- дай хоть одинъ евклидовскій, соотвѣтственный моимъ, доводъ, аргументъ отъ земли, отъ моей человѣческой жизни. Но Христосъ молчитъ: отвѣтная побѣждающая мудрость здѣсь иная, не отъ земли, не отъ конечнаго, а отъ тихаго вѣчнаго. "Credo quia absurdum!"
И человѣкъ обращается къ своимъ неотразимымъ для него аргументамъ. Онъ размышляетъ о неодолимой и таинственной для него потребности внезапно пойти противъ молитвенной святыни своего "Я", чтобы кощунственно разбить ее и надругаться надъ ней. Откуда эта "радость богохульства", что она -- какъ не служеніе иной силѣ?.. Если есть какія либо послѣднія утвержденія, то ихъ-то человѣку вдругъ и захочется отринуть. Здѣсь,-- нужно подчеркнуть эти,-- дѣло не въ невѣріи. Если бы было невѣріе, то не было бы этого страшнаго сладострастія богохульства, тогда дѣяніе потеряло бы свою остроту и сдѣлалось бы прѣснымъ; между тѣмъ какъ оно имѣетъ въ себѣ неизъяснимую силу и остроту, отъ которыхъ духъ замираетъ. Нѣтъ, именно потому, что вѣрю, потому, что истинно и свято исповѣдую, молюсь и содрогаюсь отъ тайнаго, сладкаго ужаса, потому и пойду противъ святыни, дабы на самомъ себѣ испытать, какая истина истиннѣе. Здѣсь кощунство -- какъ бы вызовъ истинѣ: обнаружь свою силу, убей меня, да будетъ одна истина и единъ Богъ! Если человѣку дана свобода на добро и на зло, то человѣкъ не хочетъ этой свободы и хочетъ единаго добра. Это кощунство вѣрующаго, который жаждетъ наклониться надъ бездной и заглянуть въ эту бездну, жаждетъ сорвать покровъ со святая святыхъ, чтобы увидѣть эту святыню, хотя бы съ рискомъ быть испепеленнымъ. Это кощунство есть безсознательный подвигъ души, борющейся съ Богомъ, чтобы убѣдиться въ побѣдѣ Бога. Но это во всякомъ случаѣ неотразимый показатель отсутствія единства, единобожія въ душѣ человѣка. Богохулитель не есть атеистъ, не есть невѣрующій, которому не въ чемъ сомнѣваться, нечего спрашивать и нечего испытывать. Но въ то же время въ кощунствующемъ ясно борются "Да" и "Нѣтъ", и со дна души его встаетъ непреодолимая потребность, жгучая и страшная, закричать это "Нѣтъ" въ лицо Небу, вызвать въ немъ содроганіе, громъ карающій... Здѣсь на лицо страшная потребность единобожія, которую многократно отмѣчаетъ Достоевскій въ своихъ персонажахъ и въ человѣкѣ вообще. И только тайной, сладкой, чуть-чуть теплящейся въ душѣ надеждой на единую истину подсказаны эти попытки "заявить своеволіе", какъ говоритъ Кирилловъ въ "Бѣсахъ".
Объ этой потребности опредѣленно говоритъ Достоевскій... "Свѣситься надъ пропастью, все отринуть и броситься внизъ головой. Потребность отрицанія самой главной святыни сердца своего, самого полнаго идеала своего, всей народной святыни"...
Итакъ, этотъ показатель двубожія также обращаетъ -- какъ свой аргументъ -- человѣкъ противъ Христа, чтобы обнаружитъ отсутствіе единой истины въ мірѣ человѣческаго земного сознанія и показать, что человѣкъ всѣми законами своей земной природы и своей жизни обреченъ на двуединство, на противоестественное и кощунственное сочетаніе въ себѣ двухъ немыслимыхъ одно близъ другого началъ. Вся эта страшная сила діалектики воздвигнута во имя достиженія желаннаго покоя, ибо, какъ говоритъ Кирилловъ, "Богъ всю жизнь меня мучилъ". Съ одной стороны, факты жизненнаго сознанія утверждаютъ страшное дву единство, и нѣтъ аргументовъ для борьбы съ ними. Съ другой -- какое-то тихое, неотразимое вліяніе чего-то совершенно чуждаго земной діалектикѣ, головной убѣдительности, мучитъ душу тайнымъ постиженіемъ едино-дѣйствительнаго "Да".
Не побѣждая своего хаоса, человѣкъ не побѣждаетъ и Христа, и не на чемъ ему успокоиться, между тѣмъ какъ всѣ земныя истины заставляютъ его сказать Христу:-- нѣтъ, принять Тебя на землѣ я не могу. Что же Ты меня, мучаешь?..
Есть точки утвержденія:-- моя маленькая человѣческая, и есть грандіозная, міровая въ центрѣ міростроительства. Но я со своей не сойду во имя того, чѣмъ я жилъ и на чемъ утверждался на землѣ. Для того, чтобы принять грядущую гармонію, мнѣ нужно пересоздаться, быть не тѣмъ, у кого ныло отъ острой муки сердце. А этого я не могу и не хочу. Итакъ, какъ человѣкъ, я мукой сердца своего уничтожаю Твою гармонію, и для меня ея быть ужъ не можетъ.
Невѣрующій и все же борющійся съ Богомъ Иванъ Карамазовъ, нашедшій столько отрицаній, столько "Нѣтъ" противъ божественнаго смысла вселенной, долженъ былъ бы помириться съ простой и покойной идеей механическаго міровоззрѣнія. Концепція грандіозной безсмыслицы, управляемой слѣпымъ случаемъ и все же существующими таинственными законами причинъ и слѣдствій, такая концепція могла бы утѣшить его скептическую и тревожную душу. Но авторъ "Легенды" былъ слишкомъ проницателенъ и умственно зорокъ. Фактъ своей личной сложной душевной жизни онъ учитывалъ, какъ матеріалъ, во всякомъ случаѣ, не менѣе характерный и насущный для рѣшенія жизненной проблемы, чѣмъ данныя внѣшняго міра. И отсюда его тревога и неустанныя исканія. Атеистъ, безбожникъ, онъ къ Кому-то взываетъ болью и мукой состраданія, передъ Кѣмъ-то онъ считаетъ капли человѣческихъ слезъ и человѣческой крови, къ Кому-то, потрясенный, вопіетъ о несправедливости...