Онъ не атеистъ, не богохулитель, онъ -- возставшій на Бога, на міровой разумъ и міровое Сердце. Онъ не можетъ и не хочетъ сойти со своей точки, отрѣшиться отъ эвклидовскаго сознанія, перенестись на такую точку, съ которой принятію міровой гармоніи не помѣшаютъ ничья кровь и ничьи слезы. Онъ ни за что этого не хочетъ. Если въ условіяхъ человѣческой жизни его душа горитъ бунтомъ и неутоляемой жаждой справедливости, то для него этотъ бунтъ и эта жажда есть фактъ не уничтожаемый и непреложный ужъ во имя одного его человѣческаго достоинства, его человѣческой гордости. Если его "озарятъ" и сознаніе его перестроятъ, то чего же будетъ стоить вся его человѣческая мука, весь его бунтъ?.. И какая тогда цѣна вообще человѣческимъ слезамъ, крови и мукѣ?.. Онъ не приметъ искупленія и не проститъ ни одной слезы ребенка и ни одного стона мучимыхъ. Не проститъ онъ и ужасъ звѣрства мучившихъ. Что это за обреченность звѣрству и мукѣ подъ лучами всѣхъ осѣнившей міровой благодати?..
Евангельское ученіе утвердило высшую божественную цѣнность человѣческаго "Я" и внѣвременную значительность его жизни. Оно возвѣстило душѣ человѣка благую вѣсть: ты призванъ къ жизни, къ осуществленію въ предѣлахъ частнаго сознанія вѣчныхъ первоначальныхъ цѣлей. Итакъ, дѣло жизни есть дѣло души, и носитель этихъ цѣлей -- человѣкъ -- священенъ какъ частица божества. Священна его жизнь, священна его кровь, священно его сознаніе.
Не изумительны ли поэтому для человѣчества, принявшаго благую вѣетъ, каждый фактъ насилія и каждый стонъ мученія?.. Христа въ лицѣ человѣка распинаютъ и порабощаютъ. И люди, какъ замученное и жалкое стадо, готовы отъ идеи высшихъ осуществленій перейти къ мольбѣ объ одномъ отдыхѣ, о безопасности и довольствѣ.
Здѣсь подходитъ къ центральному пункту своего утвержденія Ив. Карамазовъ, являясь передъ лицомъ Спасителя въ неожиданной роли заступника и устроителя жизни людей. Его жалость -- человѣческая жалость, и онъ противоставляетъ ее состраданью божественному. Неисчислимымъ ранамъ и мукамъ людей нужна его простая, теплая, человѣческая жалость. Подъ дарами Бога люди падаютъ въ борьбѣ и мукѣ. Иго Твое страшно и бремя Твое трудно: люди падаютъ подъ нимъ. Путь высшихъ осуществленій не по ихъ силамъ.-- Ты истомилъ ихъ величайшей задачей. Во имя моей человѣческой любви и жалости къ людямъ нужно спасти ихъ отъ Тебя, отъ Твоихъ задачъ, отъ Твоихъ призывовъ.
Путь спасенія лишь въ мудрости великаго Инквизитора.-- Если Ты не спасъ, онъ спасетъ. Намъ, людямъ, не видна дорога божественнаго служенія, но намъ виденъ крестный путь жизни людей, усѣянный ранеными и трупами. Изъ кошмара ли выходъ къ спасенію?.. Изъ Ада ли врата въ Рай?..
Я остановлюсь далѣе на томъ, что Достоевскій именно въ мукахъ, въ кошмарѣ и въ адѣ открылъ Христа, Его побѣдительное, выявляющееся здѣсь начало. Но для Ив. Карамазова весь соблазнъ въ людскихъ страданіяхъ; "Умный Духъ пустыни" соблазнилъ его именно жалостью къ людямъ.-- Если есть замученный ребенокъ, то лучше мы пойдемъ за нимъ, намѣстникомъ Дьявола на землѣ,-- Инквизиторомъ, чѣмъ за Тобой. Онъ дастъ хлѣбъ, миръ, довольство и даже нѣкій суррогатъ поклоненія, которое мы примемъ за истинное. Онъ ничего не требуетъ. Твои же требованія -- безмѣрны и таинственны. Ты возлюбилъ человѣка не во плоти, а въ духѣ, онъ же, обреченный жить въ законахъ земли и плоти, взываетъ къ Тебѣ:-- взгляни на мою истерзанную плоть, на мученія моего тѣла.-- И что же!.. Духъ тьмы, лицемѣрно склоняющійся надъ павшимъ въ борьбѣ человѣкомъ, подобно Самаритянину надъ больнымъ, льетъ на его раны елей, питаетъ его и даетъ одежды и кровъ. И прекращаются содроганія и ужасъ человѣка и вотъ онъ веселъ и доволенъ. Ты же обращаешь къ намъ призывъ жертвеннаго служенія, возводя душу его на высоту неустаннаго горѣнія истиной, Завѣщая искать только Царства небеснаго.-- "Почто печешься о земномъ... Ищите прежде Царства Божія"... "Но если за Тобою во имя хлѣба небеснаго пойдутъ тысячи, десятки тысячъ, то что станется съ милліонами и съ десятками тысячъ милліоновъ существъ, которыя не въ силахъ будутъ пренебречь хлѣбомъ земнымъ для небеснаго... Или Тебѣ дороги лишь десятки тысячъ великихъ и сильныхъ, а остальные милліоны, многочисленные, какъ песокъ морской, слабыхъ, но любящихъ Тебя, должны лишь послужить матеріаломъ для великихъ и сильныхъ?"... Богъ жалости, безжалостный къ мукамъ, Богъ состраданія, безмолвствующій на стоны мучимыхъ и казнимыхъ,-- что же значитъ Твой обѣтъ "хлѣба небеснаго", истины единой?.. Не отрицаешь ли Ты всю земную жизнь, какъ фактъ самоцѣнный, жизнь, текущую изъ вѣка въ вѣкъ въ самодовлѣющемъ значеніи, и не призываешь ли къ идеалу уничтоженія этой двойственной, бого-дьявольской дѣйствительности въ моментъ, когда "времена исполнятся" и люди полностью и въ себѣ и въ своей жизни осуществятъ Тебя?...
Человѣкъ -- это переходъ, это мостъ къ духу, это куколка, осуществляющаяся въ бабочку. Ты зовешь человѣка умереть, чтобы жить. Но человѣкъ утверждается на истинѣ даннаго мгновенія, сростается съ ней плотью и кровью темный инстинктъ земли вопіетъ въ немъ противъ такого страшнаго перестрой утвержденій и что-то тайно содрогается въ немъ въ страхѣ за жизнь, за тѣло, за точку своего земного утвержденія. Съ этой точки мучительно человѣку сдвинуться. Если дѣйствительно на двухъ китахъ, на двухъ началахъ построена жизнь, то "отрицаться" одного изъ нихъ -- это значитъ вырвать дерево жизни съ корнями, разбить таинственную цѣльность плотскаго утвержденія и перейти отъ чувствуемой кровно, тѣлесно жизни къ чему-то невѣдомому, отъ тайны пребывающей въ насъ и и нами же жизнью утвержденной къ непостигаемому чуждому единству {Объ этомъ отрицаніи всѣхъ противорѣчащихъ земному эвклидовскому утвержденію точекъ зрѣнія говоритъ въ "Бѣсахъ" Ставрогинъ Шатову: "Почему вы бытіе сознанія считаете высшимъ бытіемъ?.. Такъ какъ умъ свойственъ только чел-ему организму, то онъ и не понимаетъ и не хочетъ жизни въ другомъ видѣ, т.-е,-- загробной".}.
"Мы, очевидно, существа переходныя, писалъ въ концѣ жизни Достоевскій, и существованіе наше на землѣ есть, очевидно, процессъ, безпрерывное существованіе куколки, переходящей въ бабочку. Умереть нельзя. Есть Бытіе, а небытія вовсе нѣтъ".
Но есть непостижимый переходъ отъ бытія въ эвклидовскомъ сознаніи и въ земномъ духовно-животномъ его объемѣ къ бытію иного сознанія и иного новаго содержанія. Мнѣ, человѣку, утвержденному всей полнотой своего "Я" на точкѣ бытія земного, говорятъ о томъ что внѣ моего бытія и значитъ сознанія. Какъ же могу я пребывать одновременно сознаніемъ, въ двухъ взаимноисключающихъ другъ друга бытіяхъ?.. И какъ могу я не содрогаться, когда рѣжутъ пуповину кровной близости моей съ матерью землей?..
Все земное, все органически-эвклидовское, связанное таинственной связью со "здѣсь" и имъ питаемое, возстаетъ въ Иванѣ Карамазовѣ противъ концепціи безконечнаго, внѣвременнаго и внѣпространственнаго міра Христа, утвержденнаго на иныхъ началахъ чистой и единовѣчной духовности. Въ концѣ-концовъ, въ христоборствѣ Ивана Карамазова лежитъ невысказанное и неформулированное убѣжденіе въ самоцѣнности земли и ея жизни, какъ она есть, какъ она протекаетъ въ поколѣніяхъ со своей двойственностью, со своей земной полнотой и со своимъ темнымъ страхомъ и содроганіемъ передъ концомъ. Во имя земныхъ конечныхъ цѣлей, во имя земной любви и земной жалости возстаетъ Ив. Карамазовъ противъ Христа. Для него, Карамазова, земное удовлетвореніе людей -- самоцѣль. Онъ мечтаетъ о царствѣ тѣхъ опекаемыхъ, слабыхъ, тупыхъ и жалкихъ людей, которые являются совершеннымъ подобіемъ "моргающихъ человѣчковъ" Ницше. "...Они станутъ робки... они будутъ дивиться и ужасаться на насъ... Они будудъ разслабленно трепетать гнѣва нашего, умы ихъ оробѣютъ, глаза станутъ слезоточивы, мы устроимъ имъ жизнь какъ дѣтскую игру"...