"И всѣ будутъ счастливы, говоритъ Иванъ Карамазовъ, но тутъ онъ сомкнулъ свой безвыходный кругъ противорѣчій. Какъ противоположеніе звѣрству и мукамъ, какъ выходъ -- онъ приметъ и даже возрадуется утопіи Инквизитора. Но когда утопія осуществится, и потечетъ теплая и вялая рѣка жизни въ царствѣ этихъ опекаемыхъ "моргающихъ человѣчковъ", онъ, возвратившій изъ бунта и протеста свой билетъ на входъ во вселенскую гармонію, онъ не сможетъ не возстать противъ страшнаго убійства духа въ человѣкѣ и не "послать къ чорту" весь этотъ погибающій въ кошмарѣ безсилія и бездушія міръ.
Могущественное и страшное христоборство все-же кончается ничѣмъ. Какъ ни ограждалъ Ив. Карамазовъ замкнуто-человѣческое и самоцѣнно-человѣческое отъ строя иного, но именно постройка такой Вавилонской башни обнаружила въ себѣ начало саморазрушенія. Въ человѣкѣ тайное тяготѣніе къ иному строю и міру всегда является гремучимъ газомъ, взрывающимъ его башни и тюрьмы, чтобы разметать мертвыя глыбы ихъ въ воздухѣ.
3. О "крѣпкомъ берегѣ" и душевной родинѣ
Неразрѣшимымъ и страннымъ является вопросъ о данной человѣку полной свободѣ жизненныхъ путей,-- "Ты возжелалъ свободной любви человѣка, говоритъ. Инквизиторъ Христу, чтобы свободно пошелъ онъ за Тобою, прельщенный и плѣненный Тобою".
О Какой-же свободѣ говоритъ Достоевскій?.. Одно изъ двухъ: или міръ -- подлинная пустыня, грандіозная случайность, безсмысленная вспышка въ пустотѣ жизненнаго движенія,-- и тогда человѣкъ въ своемъ нравственномъ мірѣ окруженъ великой пустотой и движется жизненно въ этой глухой мертвой пустотѣ. Если-же въ мірѣ дѣйствителенъ положенный въ основу его единый высшій принципъ, то тѣмъ самымъ безграничная свобода человѣческаго сознанія уничтожается. Ибо абсолютная свобода есть только въ абсолютной мертвой пустотѣ неуправляемаго высшимъ разумомъ существованія. Если же міръ не мертвъ, то немыслимо въ борьбѣ и исканіи не прикоснуться къ тѣмъ тайнымъ началамъ, на которыхъ построенъ міръ и которыя несутъ съ собой обязательства и законы, связанные съ природой души человѣка.
Почему же обреченъ тьмѣ человѣкъ при безусловномъ и полномъ блескѣ его солнца?.. Не само ли Солнце ослѣпляетъ, заставляя искать его въ тьмѣ ослѣпленія человѣческаго? Но нѣтъ никого, по Дост-му, чья душа не содрогалась-бы тайно, въ самой послѣдней глубинѣ своей, отъ темнаго сознанія истины и царящей справедливости. Человѣкъ самъ себѣ не принадлежитъ, и какъ бы онъ ни овладѣлъ своимъ сознаніемъ, какими-бы стѣнами свой опредѣлившійся мірокъ ни обвелъ, въ его-же собственной душѣ всплывутъ идеи, чувства и постиженія изъ тьмы, изъ міра который былъ въ немъ за его сознаніемъ. И вотъ въ его крѣпости хозяйничаетъ врагъ, невѣдомый и распоряжающійся всѣмъ. И некуда скрыться отъ томительнаго нестроенія, разлада, неустойчивости въ себѣ самомъ. Не на чемъ въ себѣ утвердиться. Является страстный, изъ нѣдръ человѣка вырывающійся призывъ: "придите вы, несущіе узду и нормы обязательныя."
Человѣкъ взываетъ о спасеньи отъ его свободы, отъ пустоты, отъ "безобязательетвъ". Утвердите душу, ибо она колеблется, и ей не на чемъ стоять, чтобы жить!-- Я долженъ вѣровать, исповѣдовать что-либо, служить чему либо... Такова моя человѣческая природа. Я знаю твердо и нерушимо одно,-- что я не самъ по себѣ и что безъ нормъ и обязательствъ -- жизни для меня нѣтъ.
И бросаются въ страстное вѣрованіе всѣ, въ комъ безпокойно сознаніе.-- "Даже въ атеизмъ увѣруютъ изъ боли душевной, изъ жажды духовной, изъ тоски по высшему дѣлу, по крѣпкому берегу, по родинѣ"...
Влеченіе къ солнцу есть, художникъ его изображаетъ, но темное, но слѣпое, невѣдомое. Людьми словно владѣетъ какой-то всеобщій лунатизмъ, и они бредутъ въ смутномъ полусвѣтѣ, смутно ища, отвѣчая влеченіемъ на какой-то еле слышный и таинственный призывъ. Какъ будто изъ невѣдомыхъ безсмертныхъ садовъ въ смрадную гущу донеслась благоуханная струя вѣтра, и люди съ упоеніемъ, закрывъ глаза, вдохнули ее и потянулись на поиски невѣдомой благоуханной земли. И во тьмѣ они слѣпо бредутъ въ разныя стороны и провозглашаютъ тысячи истинъ, и страстно бьются о полъ передъ своей истиной и яростно хулятъ истины другихъ.
"Вмѣсто того, чтобы овладѣть свободой людей, Ты увеличилъ имъ ее еще больше. Или Ты забылъ, что спокойствіе и даже смерть человѣку дороже свободнаго выбора въ познаніи добра и зла... Нѣтъ ничего обольстительнѣе для человѣка, какъ свобода его совѣсти, но нѣтъ ничего и мучительнѣе."