Антиноміи свободы и Христа Достоевскій не разрѣшилъ и не могъ ее разрѣшить. Христосъ въ одно и то же время -- и внутренняя свобода и внутреннее обязательство. Влеченіе къ Христу, къ истинѣ, къ единой нормѣ -- это отъ обязательствъ, отъ закона, на которомъ построены и міръ и душа человѣка. Но темный лунатизмъ, но слѣпое устремленіе, но хаотичность исканій человѣческихъ -- вотъ что порою называетъ Достоевскій свободой. Если онъ говоритъ, что Христосъ "возжелалъ свободной любви прельщеннаго и плѣненнаго имъ человѣка," то эта свободная любовь, это прельщеніе и плѣненіе не предуказано ли оно тѣми свойствами души человѣческой (ея способностью "касанія мірамъ инымъ"), которыя дѣлаютъ плѣненіе Христомъ человѣка совершенно неизбѣжнымъ и природой души его обусловленнымъ?.. Искорка солнца -- душа тянется къ солнцу. Такимъ образомъ, съ одной стороны, свобода, по Достоевскому, есть свобода осуществленія высшихъ побужденій души, и свободная любовь къ Христу человѣка есть выраженіе завѣтныхъ устремленій его души. Но съ другой стороны, именно отклоненіе отъ Христа, слѣпой лунатизмъ, блужданіе по невѣрнымъ дорогамъ въ страстномъ и упрямомъ стремленіи -- онъ также, называетъ свободой человѣка.
"Вмѣсто твердаго древняго закона -- свободнымъ сердцемъ долженъ былъ человѣкъ впредь рѣшать самъ,-- что добро и что зло, имѣя лишь въ руководство Твой образъ предъ собой".
И если въ силу внутренняго призыва придетъ человѣкъ къ Христу, то это свобода.
И если онъ собьется въ сторону и пойдетъ въ своихъ исканіяхъ не къ Нему, а отъ Него, то это также свобода.
Не забудьте, что Инквизиторъ спасаетъ людей отъ мукъ и тревогъ въ союзѣ съ Духомъ тьмы, подвигнутый именно идеей Христа.. Инквизиторъ въ союзѣ съ Духомъ хочетъ только- "поправить" дѣло Христа, но исходитъ-то онъ отъ Него. И всюду, если люди на путяхъ блужданія своего зашли къ темному Духу, то вѣдь направлялись они смутнымъ чаяніемъ истины Христа. Всѣ богоборцы и богоискатели Достоевскаго, всѣ мятущіеся въ поискахъ нормъ и законовъ міроустройства, всѣ гибнущіе, страдающіе, мучающіе и даже убивающіе другихъ,-- всѣ они лунатики, подвигнутые къ исканію смутнымъ созерцаніемъ единственнаго и непостижимо-прекраснаго облика Христа. Они ищутъ отъ боли духовной, изъ жажды духовной, "отъ тоски по высшему дѣлу, по крѣпкому-берегу, по родинѣ"... Они ищутъ окончательнаго, обязывающаго ихъ душу, связывающаго ее великими и дивными обѣтами.
Гдѣ-то есть ихъ "крѣпкій берегъ," ихъ родина... Здѣсь многозначительно слово -- родина. Онъ указываетъ на то, что истина, къ которой есть влеченіе,-- родная душѣ и укрѣплена въ ней глубокими тайно-жизненными корнями. Только тамъ на родной землѣ "родины" -- прочно, спокойно и твердо укрѣпляется и живетъ душа. Но гдѣ пути къ ней, къ этой родинѣ?
Пути къ ней по Достоевскому сперва черезъ "отрывъ," черезъ отрицаніе. Это необходимая стадія перехода, какъ-бы антитезисъ нѣкой тріады жизненно-мистической.-- Тезисъ-человѣкъ безсознательно въ лонѣ Бога, антитезисъ -- разрывъ, отрицаніе и самоутвержденіе личности, синтезисъ -- свободное возвращеніе къ плѣнившему душу Христу. Достоевскій и въ жизни человѣчества вообще устанавливаетъ эти этапы пути. До начала религіозной общности людей, единенія всѣхъ "въ Богѣ," "долженъ заключиться, пишетъ онъ, періодъ человѣческаго уединенія, которое царствуетъ въ нашемъ вѣкѣ. Всякій теперь старается отдѣлить лицо свое наиболѣе, хочетъ испытать на себѣ самомъ полноту жизни, всѣ раздѣлились на единицы."
Свободное возвращеніе къ Богу, завершающее жизненную тріаду, происходитъ глубоко въ нѣдрахъ души человѣческой, въ интимныхъ тайникахъ ея переживаній. Когда человѣкъ самоутверждается и замыкается въ самомъ себѣ, отъединяясь отъ людей и отъ Бога, то это какъ бы начало всего мистическаго пути. Разница лишь въ томъ, что человѣкъ здѣсь останавливается и попадаетъ въ себѣ самомъ на какую-то мертвую точку. И вотъ здѣсь-то начало всѣхъ метаній, всѣхъ судорогъ душевныхъ, ошибокъ и паденій героевъ Достоевскаго, замкнувшихъ себя въ своей пустынѣ само-уединившейся личности, гдѣ нѣтъ ни начала, ни конца, и потерявшихъ въ этомъ отъединеніи и свой "крѣпкій берегъ" и "свою родину". Раскольниковъ, который "хотѣлъ осмѣлиться", Кирилловъ, который "оказалъ своеволіе," Иванъ Карамазовъ, который, самоутвердившись и сведя всѣ начала и концы къ пустотѣ безграничнаго, ото всего оторваннаго "Я," заявилъ:-- "все позволено",-- всѣ они начали свой путь возвратомъ въ свое внутреннее "Я," всѣ попали тамъ на мертвую точку личнаго отъединенія и всѣ, исходя какъ отъ начала -- отъ своего "Я", пріуготовляютъ себѣ невыносимую западню, мертвую ловушку, въ которой мечутся и задыхаются.
Конечно, Достоевскій въ романахъ и не думалъ строить движеніе внутренней жизни персонажей на этой схемѣ и укладывать его въ рамки указанной тріады. Для этого онъ былъ слишкомъ художникъ, и грандіозный хаосъ человѣческаго слишкомъ для него, художника, быль сложенъ и загадоченъ, чтобы такъ легко и скоро свести всѣ движенія человѣческой жизни къ простой схемѣ. Христоборство Ив. Карамазова, самоутвержденіе Кириллова, смѣшеніе Содома и Мадонны въ душѣ и жизни Дмитрія Карамазова -- все это было не пройденнымъ, не разрѣшеннымъ въ жизни самаго: автора, но вылилось, какъ постепенное разрѣшеніе личной внутренней борьбы и чудовищнаго разлада. Но, съ другой стороны, относительно Достоевскаго никакъ нельзя сказать, что въ своемъ литературномъ наслѣдіи онъ оставилъ только борьбу и отрицанія. Онъ самъ говорилъ о своей "Осаннѣ", какъ о совершившемся, пережитомъ душой фактѣ, и въ его произведеніяхъ эта Осанна звучитъ ясно и полнозвучно. "Идіотъ" и "Бр. Карамазовы" не оставляютъ въ этомъ отношеніи никакого сомнѣнія. Итакъ точка утвержденія, центръ круга -- есть. Отъ него по тысячѣ деталей, характеризующихъ единообразную, цѣльную въ своемъ внутреннемъ планѣ, работу мысли Достоевскаго, можно возсоздать полный кругъ. То же обстоятельство, что внутренній планъ и идейное движеніе каждаго романа не противорѣчать этой схемѣ -- указываетъ на общую, по крайней мѣрѣ, ея истинность. Это освѣщаетъ то обстоятельство, имѣющее широкій и прекрасный смыслъ, что вся грандіозная работа ума и таланта художника, при всемъ хаосѣ этой работы, при всей сложности и противорѣчивости матеріала, руководилась безсознательной цѣльностью творческой души, несознаваемымъ единствомъ., въ которомъ отъ самаго начала работы заключалось въ зародышѣ и разрѣшеніе всего хаоса и всѣхъ противорѣчій жизни.
Но именно потому что это была живая работа художника, непосредственно въ фактахъ жизни переживающаго этапы мысли, а не сухо-головное построеніе теоретика, именно потому Достоевскій и не могъ поспѣшить со своей формулой, со своимъ откровеніемъ, и добивался его въ жизненныхъ и творческихъ мукахъ и борьбѣ. И свидѣтельствомъ этой борьбы были книги, какъ "Прест. и нак." и "Идіотъ", знаменовавшія этапы этой борьбы и заключавшія въ себѣ не формулы истины, а живое движеніе къ ней.