Живое ощущеніе объективной истины, истины о мірѣ, принадлежащей всѣмъ, слышится въ праведникѣ и святомъ людямъ, и они идутъ къ нему взять какъ бы не его, а свое, данное всѣму міру. Между тѣмъ истина" эта, звучащая душѣ каждаго, добыта въ интимнѣйшей глубинѣ личныхъ переживаній, въ тайныхъ созерцаніяхъ и откровеніяхъ замкнувшейся въ самой себѣ души. Ея субъективная истина о мірѣ -- открывается всѣмъ. Постигается эта истина тѣмъ творческимъ прислушиваніемъ, о которомъ мы говорили, какъ о чертѣ мистико-художественнаго таланта Достоевскаго. Черта эта, слышится въ исповѣди и поученіи Зосимы, во снѣ Алеши, въ мечтаніяхъ князя Мышкина, въ разсказахъ Макара Ивановича и въ смутныхъ воспоминаніяхъ полублаженной Марьи Тимофеевны Лебядкиной ("Бѣсы"), этой дѣвушки-калѣки, о которой писатель говоритъ: "что-то мечтательное и искренное свѣтилось въ ея тихомъ и почти радостномъ взглядѣ".
И она, какъ и Алеша и Зосима, приникаетъ чуткимъ ухомъ къ вѣщанію земли и ей въ вечерней тайнѣ заката надъ землей слышится трепетъ иной жизни, отъ ощущенія которой смутно волнуется сердце какъ отъ прикосновенія къ мірамъ инымъ.
Вотъ разсказъ ея,-- мистическій рисунокъ, исполненный тонкой кисточкой, напоминающій чрезвычайно рисунки М. Нестерова:-- А тѣмъ временемъ и шепни мнѣ, изъ церкви выходя, одна старица, на покояніи у насъ жила за пророчества: "Богородица что есть, какъ мнишь?"... "Великая мать, отвѣчаю, упованіе рода человѣческаго. Такъ, говоритъ, Богородица -- великая мать сыра земля есть, и великая въ томъ для человѣка заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная -- радость намъ есть, а какъ напоишь слезами своими землю подъ собой на полъ аршина въ глубину, то тотчасъ же о всемъ и возрадуешься. И никакой, никакой, говоритъ, горести больше не будетъ, таково, говоритъ, пророчество. Запало мнѣ это слово, стала я съ тѣхъ поръ на молитвѣ, творя земной поклонъ, землю подъ собой цѣловать, сама цѣлую и плачу... Уйду я бывало на берегъ къ озеру:-- съ одной стороны -- нашъ монастырь, а съ другой -- наша Острая гора, такъ и зовутъ ее горой Острой. Взойду я на эту гору, обращусь я лицомъ къ востоку, припаду къ землѣ, плачу, плачу, и не помню сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего. Встану потомъ, обращусь назадъ, а солнце заходитъ, да такое большое, да пышное, да славное... Хорошо да грустно. Повернусь я тогда опять къ востоку, а тѣнь-то, тѣнь-то отъ нашей горы далеко по озеру, какъ стрѣла, бѣжитъ узкая, длинная, длинная и на версту дальше, до самого на озерѣ острова, и тотъ островъ каменный совсѣмъ какъ есть пополамъ перерѣжетъ, и какъ перерѣжитъ пополамъ, тутъ и солнце совсѣмъ зайдетъ, и все вдругъ погаснетъ... Тутъ я начну совсѣмъ тосковать... Боюсь сумрака"...
У Достоевскаго нѣтъ такой обильной роскоши пейзажа, какъ у Тургенева, но когда этотъ первый обращался къ приводѣ, то рисовалъ не ее самую, но воспроизводилъ въ тонкомъ художественномъ рисункѣ откровеніе въ чувствѣ природы -- Бога. Когда душа, одинокая передъ лицомъ природы, входить всецѣло въ свою жгучую человѣческую печаль, зарывается въ свое болѣзненное, внутреннее, "поитъ слезами своими землю подъ собой" ее -- одинокую и безсильную -- въ безмолвномъ таинствѣ вечерняго заката постигаетъ тихое и сладостное прикосновеніе къ тайнѣ всеобщаго. Словно къ незримой литургіи, совершающейся на закатѣ въ природѣ, безсознательно пришелъ и человѣкъ, словно чья-то сила поглотила, растворила его въ этомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ растворила и бремя его человѣческое, и стало ему легко и ясно и радостно... Блажененькая Марья Тимофеевна слышитъ чудесное это вѣщаніе въ безмолвіи природы и чувствуетъ она нѣмо, тайну вѣчной божественной литургіи, въ которой какъ бы купается святой волей таинственной созданный міръ. Для чуткаго внутренняго слуха не нужно особыхъ, въ громѣ и молніи откровеній, измѣняющихъ порядокъ жизни чудесъ, наоборотъ, чувство только лишь прерыванія въ мірѣ разлитой въ немъ жизни, прислушиваніе къ бытію деревьевъ, травъ, свѣта, горъ и холмовъ -- открываетъ слуху тайную музыку совершающейся въ мірѣ литургіи.
Все тѣ, кто обращался къ внутренней жизни своей души, будь то святой пустынникъ созерцатель, или поэтъ мыслитель, какъ Бруно, или внутренно сосредоточенный Спиноза, или даже талантливый и добросовѣстный изыскатель, какъ матеріалистъ Ламеттри,-- всѣ они одинаково славословили ту благодать стройности и утвержденія въ глубокомъ и мудромъ покоѣ, которую даетъ нашему Сознанію погруженіе въ чистый потокъ интеллектуальнаго жизненнаго движенія. Ибо личная внутренняя жизнь согласуется съ общимъ ритмомъ движенія вселенной, и даже мыслитель, не чуткій къ мистикѣ міра, воспринимаетъ благодать неосознаваемой имъ стройности и покоя при этомъ погруженіи во внутреннюю жизнь.
Еще ярче, чѣмъ въ полудѣтскомъ и безхитростномъ, но трогательно тихомъ Созерцаніи Марьи Тимофеевны, сквозитъ мистическое постиженіе въ снѣ Алеши Карамазова въ ночь смерти старца Зосимы.
Подъ звуки чтенія надъ лежащимъ въ гробу Зосимой, Алеша засыпаетъ -- и видитъ комнату, полную гостей:-- "Бракъ въ Канѣ",-- и вотъ встаетъ изо стола и идетъ къ нему "сухонькій старичекъ съ мелкими морщинками на лицѣ, радостный и тихо смѣющійся" -- "То-же, милый, званъ, говоритъ ему Зосима и спрашиваетъ": А видишь-ли Солнце наше, видишь ли Его?".. "Страшенъ величіемъ предъ нами, ужасенъ высотой, но милостивъ безконечно, намъ изъ любви уподобился и веселится съ нами, воду въ вино превращаетъ, чтобы не пресѣклась радость людей, новыхъ гостей ищетъ, новыхъ безпрерывно зоветъ и уже на вѣки вѣковъ"... Проснувшись, Алеша постоялъ надъ гробомъ, гдѣ лежалъ мертвецъ, съ иконой на груди и куколемъ съ восьмиконечнымъ крестомъ на головѣ, и вышелъ изъ кельи на свѣжій воздухъ ночи. Душа жаждала "свободы и широты". Надъ нимъ широко необозримо опрокинулся небесный куполъ, полный тихихъ сіяющихъ звѣздъ. Съ зенита до горизонта двоился еще неясный млечный путь. Свѣжая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Цвѣты на клумбахъ заснули до утра... Тишина земная какъ бы сливалась съ небесною, тайна земная соприкасалась со звѣздною... Алеша стоялъ, смотрѣлъ и вдругъ какъ подкошенный упалъ на землю... Онъ цѣловалъ ее, плача, рыдая и обливая ее слезами своими и изступленно клялся любить ее, любить во вѣки вѣковъ... "Облей землю слезами радости твоея и люби сіи слезы твои", прозвенѣло въ душѣ его. О чемъ плакалъ онъ?.. О, онъ плакалъ въ восторгѣ своемъ даже и объ этихъ звѣдахъ, которыя сіяли ему изъ бездны, и "не стыдился изступленія сего"... Какъ будто нити отъ всѣхъ этихъ безчисленныхъ міровъ Божіихъ сошлись разомъ въ душѣ его, и она вся трепетала, "соприкасаясь мірамъ инымъ"...
Достоевскій переноситъ свой, повидимому, завѣтный образъ: "напоишь подъ собой землю слезами твоими и тотчасъ-же о всемъ возрадуешься" -- изъ видѣнія Марьи Тимофеевны въ восторженный часъ Алеши. Это относится къ завѣтной идеѣ преображенія, освященія въ истинѣ земли, т. е. преображенія ея для насъ, для душъ человѣческихъ, ибо мать сыра земля свята. Она вся въ жизни своей -- во Христѣ, "и силой божественной хранимыя и благословленныя изъ нѣдръ земли подымаются тоненькія былинки, качаемыя вѣтрами, и дубы столѣтніе, и живутъ они въ Солнцѣ нашемъ,-- во Христѣ".
Все творчество восторженное художника нашего, со скрытымъ въ глубинѣ его, но ясно ощущаемымъ, сіяющимъ какъ обѣщаніе, какъ предчувствіе -- экстазомъ,-- все оно руководится скрытой мыслью, тайнымъ страстно дѣйственнымъ импульсомъ. Въ глубинѣ всѣхъ сложныхъ художественныхъ замысловъ, осуществленіе которыхъ должно развернуть широкую картину человѣческаго движенія и тончайшія сѣти человѣческихъ отношеній,-- въ глубинѣ всего этого горитъ душевная потребность выявить въ мірѣ, въ людяхъ Истину -- Христа, дать Его проявленіе во всемъ, что дышитъ жизнью и тѣмъ самымъ дать высшее оправданіе жизни и обнаружить ея высшій смыслъ. Таково внутреннее (а не внѣшнее, тенденціозное) заданіе художника, завѣтная идея, которой горитъ его сердце. Если онъ развертываетъ сцены романа, волнуется, страдаетъ и томится съ людьми, бредетъ по вертепамъ, лачугамъ, кабакамъ, угламъ и хоромамъ, то только потому, что душа должна прослѣдить какую-то сіяющую нить истины въ этомъ лабиринтѣ жизни и пробить окно къ какому-то пылающему въ славѣ незаходимой Солнцу. И вотъ онъ приходитъ къ бѣлому, свѣтомъ исходящему Христу. И высшимъ свѣтомъ этого Солнца озаряетъ онъ князя Мышкина, Соню Мармеладову, Зосиму и Алешу.
Тайно для себя брелъ художникъ этимъ путемъ, ощупью брелъ, но извнутри тянуло его къ великимъ темамъ страданія, жалости и любви. "Бѣдными людьми" онъ начинаетъ, "Униженные и оскорбленные" его первый романъ, потомъ онъ пишетъ о людяхъ въ "Мертвомъ домѣ" и переходитъ къ первому этапу бунта и отъ единенія человѣческой души, ищущей путей для жизни.-- Въ "Преступленіи и наказаніи" весь съежился въ себѣ въ одинокомъ замыслѣ своемъ юноша Родіонъ Раскольниковъ и бредетъ въ хаосѣ мучительномъ жизни, разбивающемъ его слабую душу. Но тутъ-же выростаетъ фигура Сони Мармеладовой и она, измученная дѣвочка -- проститутка,-- носительница высшаго сознанія, огонекъ неземной правды. Ея измученной и свѣтящейся любовью, жалостью и Христовымъ утвержденіемъ душой -- снова и снова явленъ міру -- Христосъ. Кончая огромный романъ -- "Преступленіе и наказаніе", Достоевскій уже начинаетъ "Идіотъ", его тянетъ неотразимо прослѣдить движеніе этой нити истины въ жизни людей. И вотъ онъ бросаетъ въ человѣческую гущу другой огонекъ -- князя Мышкина. И снова горитъ этотъ огонекъ среди самыхъ безумныхъ, злыхъ и ярыхъ вспышекъ человѣческой воли, хотѣній и влеченій, освѣщая лица, глаза и души людей; навстрѣчу алчности, сладострастію, злобѣ, [животности, мукѣ, страданію -- навстрѣчу всему бросилъ этотъ огонекъ Христовый -- художникъ. И слѣдитъ, какъ живетъ этотъ огонекъ въ мірѣ и какъ выявляется то тайное, чего ждала душа художника. Наконецъ, въ "Братьяхъ Карамазовыхъ" уже сокровенный импульсъ творческой работы -- сознанъ всецѣло: -- въ центрѣ замысла романа сіяетъ ликъ Христа. И еще въ "Прест. и нак." бунтующій индивидуалистъ Раскольниковъ падаетъ въ порывѣ и цѣлуетъ ноги Сони. И еще въ "Идіотѣ" Аглая побѣждена какой-то силой невзрачнаго и больного князя, испытываетъ волнующій ея душу восторгъ передъ нимъ, какъ передъ "Рыцаремъ бѣднымъ" -- человѣческимъ воплощеніемъ благородной, нѣжной и свѣтлой истины, и душой разстилается у ногъ его, какъ Марія у ногъ Христа.