Христосъ Достоевскаго не дѣлаетъ разницы между людьми, равными въ сущемъ своемъ, и не оставитъ ни одного клочка земли для низшаго сознанія, для скудной полумертвой жизни. Человѣку вернутъ корону благодати, изначально почіющей на немъ; художникъ провидитъ ее на людяхъ во всемъ ихъ земномъ униженіи. Онъ воспроизводитъ въ реальной жизни -- движенія силъ ирраціональныхъ, выявляетъ нити соединенія нашего бытія съ "чудомъ" -- съ бытіемъ высшимъ, заставляетъ ждать чуда и трепетать отъ остраго ощущенія близости и непреложности его и выявляетъ всѣмъ этимъ въ жизни Христа, какъ начало всего и какъ сердце всей жизни.-- Тамъ, гдѣ двое,-- есть между ними и Третій, и все совершается не во имя оторванныхъ обособленныхъ "Я" этихъ двоихъ, но во имя всезаключившаго въ себѣ Третьяго. Только Имъ можно объяснить то, что въ глазахъ людей загораются -- жалость, любовь? влеченіе- къ другой душѣ, жажда отдать ей всего себя въ порывѣ, только Имъ, ибо никакія комбинаціи явленій матеріальнаго міра не имѣютъ со всѣмъ этимъ ничего общаго.: Надъ всѣмъ міромъ людей, надъ всѣми ихъ уголками -- вѣетъ Весна - Христосъ своимъ легкимъ теплымъ дыханіемъ чистой духовности. И, объемлемые тяжестью косной и глухой матеріи, живущіе въ законахъ и условіяхъ плоти, люди вдругъ какъ-бы встаютъ, высвобождаясь изъ матеріальной тупой и тяжелой косности и обвѣваются весной и подымаются къ легкому движенію, къ волненію и и прекраснымъ трудамъ жизни чисто духовной. Какъ матеріальна, какъ тяжела, какъ замкнута, закована въ желѣзо, затиснута въ плоть, въ мясо, въ грубыя необходимости тѣла жизнь людей и въ далекомъ прошломъ изъ настоящемъ! Прислушайтесь къ животной сторонѣ жизни всего необъятнаго прошлаго:-- къ движенію пожирающихъ пищу челюстей, къ храпамъ и стонамъ сна, къ крикамъ раненой больной плоти, къ стонамъ избиваемыхъ и брани бьющихъ... Какое отвращеніе!.. Но тамъ -- въ прошломъ -- звенѣли лютни менестрелей, горѣлъ огонь мистической любви, наполнялись библіотеки Александріи и Афинъ, создавались картины, статуи и вдохновенныя слова молитвъ, люди грезили, любили, подымались подъ знамена религіозной идеи, уходили въ монастыри. И встаютъ оттуда фигуры Гилленя, Эссеевъ, Платона, Пифагорейцевъ, Плотина и Филона... Такъ явственно параллельное несливающееся движеніе матеріальное и духовное жизни. Такъ явственно вторженіе въ косность и тяжесть -- Вѣчной Весны, освобождающей къ высшему и дающей почувствовать между двумя, общающимися въ земномъ,-- Третьяго, обвѣвающей душу горнимъ сознаніемъ Вѣчнаго.
Въ тусклый и мучительный міръ людей Христосъ приходилъ не въ мантіи и коронѣ ослѣпительной, но въ пыльномъ рубищѣ нищаго, приходилъ усталымъ и страдающимъ человѣкомъ. Передъ распятіемъ Онъ былъ въ пыльной, изорванной и окровавленной Его кровью одеждѣ Іудейскаго царя. Но Онъ -- Христосъ, Онъ -- истина. И когда приходитъ въ міръ жалкимъ, помѣшаннымъ одинъ изъ служителей Его -- князь Мышкинъ, съ искрой пророка и вдохновеніемъ возвѣстителя въ душѣ, то жалкимъ и кроткимъ бываетъ онъ только такъ сказать отъ себя, отъ князя Мышкина. Но вотъ Господь обвѣваетъ его душу "хладомъ тонкимъ", и прозрѣваютъ его глаза на яркое ясновидѣніе истины, въ немъ просыпается побѣждающій пророкъ, съ безумными жестами и рѣчью гремящей, какъ рѣка на порогахъ. Маленькій помѣшанный князь тогда твердъ и строгъ, какъ посланникъ Бога, волей свыше осушающій моря и сдвигающій горы. Въ напряженіи страстномъ нечеловѣческомъ воля его подымается и твердѣетъ, и нѣтъ силы, которая была бы надъ нимъ, которую не осилилъ бы онъ. Онъ одержимъ и онъ говоритъ голосомъ самой правды, какъ каждый геній, пророкъ или вдохновенно вѣрующій.
И правда эта не личная, не отъ себя" когда утверждается страстно на правдѣ Дмитрій Карамазовъ, то радость его -- есть радость человѣческая,-- онъ торжествуетъ свое спасеніе, свою личную побѣду. Но князь Мышкинъ и Алеша Карамазовъ переполняются счастьемъ истины вообще, истины всѣхъ людей, всего міра; они не ищутъ своего само утвержденія и спасенія (имъ это и не нужно, они безсознательно этимъ владѣютъ), но они падаютъ ницъ передъ самимъ блескомъ истины и возвѣщаютъ ее -- какъ она есть въ мірѣ и надъ міромъ. Они благовѣстятъ Солнце-Христа и свою радость о Христѣ. Черезъ нихъ проходитъ лучъ этого Солнца вѣчнаго и бьетъ въ глаза ослѣпляемые людямъ. Какъ каждая волна морская всплескомъ своимъ звучитъ о морѣ, такъ каждое человѣческое сознаніе жизнью своей возвѣщаетъ Христа. Алеша и князь Мышкинъ по преимуществу такія волны, они подымаются и звучатъ въ морѣ вселенскаго христіанскаго сознанія.
Въ самой человѣческой жизни -- Они такія волны, ибо наша жизнь есть уголокъ этого моря, съ той-же глубиной и съ однимъ и тѣмъ-же теченіемъ. Ихъ всплескъ жизненный, ихъ возвѣщеніе -- это поющій въ восторгѣ и въ страсти экстазъ, отголосокъ Того, кто есть самъ -- высочайшій экстазъ мірового сознанія. Какъ и въ величайшемъ страданіи -- въ чистомъ вдохновеніи восторга и въ радости о мірѣ -- выявляется Христосъ. Когда умирающій братъ Зосимы такъ умилительно, со слезами счастья говоритъ о листьяхъ и вѣтвяхъ, о солнцѣ и красотѣ души, то это сознаніе Христа, чувство Христа тронуло его душу такой красотой и музыкой. Когда Зосима, свѣтлый и твердый, кланяется своему слугѣ, обращается прямо къ его человѣческой душѣ, то это Христосъ, котораго онъ принялъ въ душу, открылъ ему глаза на ясное спокойствіе утвержденной въ мірѣ истины и далъ ему силу взывать къ душамъ и слышать ихъ отвѣтъ. И первые христіане, вошедшіе съ восторгомъ и молитвословіемъ стройнымъ на арену смерти, исповѣдовали Христа именно восторгомъ, умиленіемъ лирическимъ, музыкой души.
И всюду, всюду звучатъ вокругъ насъ радостные всплески волнъ этого истиннаго міроощущенія. Никто не укроется отъ жуткаго касанія міру иному и хотя бы одинъ разъ, но подслушаетъ тайное, открывающее страшную глубину для внутренняго взора. Но всемъ живомъ, что смотритъ глазами безмолвной внутренней жизни, чувствуется намъ что-то скрытое, уводящее въ какую-то глубь отъ обычнаго человѣческаго общенія и сознанія. Недаромъ содрогается душа, встрѣчая взглядъ страдающихъ глазъ, ею овладѣваетъ смутная тревога и боль; мы отворачиваемся, преодолѣвая тревогу и смущеніе. Если же въ людяхъ злой демонической воли просыпается сладострастіе жестокости, опьяненіе звѣрствомъ, палачествомъ, то и здѣсь есть подтвержденіе той же истины о тайномъ для человѣка въ человѣкѣ, ибо наслажденіе въ данномъ случаѣ даетъ именно эта дерзость злой воли, насилующей какую-то святость, ходящей надъ бездной, кощунствующей и тайно, сладостно содрогающейся отъ того, что совершаетъ. Для обычнаго человѣческаго сознанія обѣ крайности -- и свѣтлаго пожертвованія собою и злой похоти звѣрства -- жутки, и человѣкъ спѣшитъ закрыть глаза свои и не видѣть тайны и не слышать зова Христа. Недаромъ сложилась легенда таинственная о томъ, какъ приходилъ къ человѣку Христосъ въ видѣ нищаго и какъ не принялъ Христа-нищаго человѣкъ.
Жертвенность -- есть высшее проявленіе сознанія и воли, дѣяніе, совершаемое въ полномъ просвѣтленіи обнявшаго міръ сознанія:-- отрѣшеніе отъ частнаго во имя всеобщаго, отдана внѣшняго за подлинное и вѣчное. Если душа не погибнетъ, то не спасетъ себя. "Самовольное, сознательное и никѣмъ не принужденное самопожертвованіе всего себя въ пользу всѣхъ, есть признакъ величайшаго развитія личности, высочайшаго ея могущества, высочайшаго самообладанія, высочайшей свободы собственной воли. Добровольно за всѣхъ пойти на крестъ, на костеръ можно только при самомъ сильномъ развитіи личности". Такъ говоритъ Достоевскій, вдумавшись въ движеніе жизни на землѣ Христа. Христосъ показалъ это высшее развитіе, это довершеніе, человѣческой личности, взошедшей въ Немъ на высшія ступени своего достиженія.
"Фактъ появленія на землѣ Христа" -- дивенъ и чудесно-прекрасенъ. Если такое высшее чудо случилось, то что же говорить о другихъ чудесахъ!.. Наша земля не покинута въ узко-человѣческомъ. На ней свершаются ослѣпительныя для сознанія чудеса, и вотъ однажды на большой дорогѣ жизни появляется странникъ, блѣдный и худой человѣкъ, со свѣтлыми прядями волосъ на плечахъ, съ глазами, неотразимо и плѣнительно сіяющими лаской міру и высшей грустью. Онъ показалъ, что кроется въ душѣ человѣка, что можетъ взять она отъ міра и въ какое отношеніе поставить себя ко Всему. Съ тѣхъ поръ художники, поэты, музыканты, скульпторы, архитекторы и философы проникаютъ Его идеей, Его мудростью свои творенія, а милліоны людей -- свою жизнь. До Него доставали частицы того-же золота изъ нѣдръ духа, изъ глубинъ сознанія,-- и Эссеи, и Платонъ, и боровшійся съ Христовымъ ученіемъ Пopфирій, и Филонъ и многіе другіе мыслили и постигали міръ -- "во Христѣ". Но Онъ не похожъ ни на кого изъ людей, Онъ далъ увидѣть, обнять внутреннимъ сознаніемъ Все, коснуться божественнаго центра міра, поднялъ освобожденную въ чистой своей сущности душу человѣка къ постиженіямъ того, что вѣчно. Онъ объемлетъ своей сіяющей властью сознаніе человѣка, ибо Онъ -- есть жизненная дѣйственная сила, зовущая душу воистину жить... "Я есмь хлѣбъ жизни, приходящій ко мнѣ не будетъ алкать и вѣрующій въ Меня не будетъ жаждать никогда" -- "Христосъ, говоритъ Достоевскій,-- явленіе необычайное, не похожее ни на кого изъ насъ, и судить по людямъ о Христѣ, значитъ ничего о Немъ не узнать"... Послѣдняя фраза характерна и показательна. Достоевскій нигдѣ не утверждаетъ своего согласія внутренняго съ догмами церковными, и не было у него потребности вскрывать для себя содержаніе этихъ догмъ. Но художникъ все же категорически настаиваетъ: не судите о Христѣ по людямъ, ибо такъ вы не узнаете о Немъ ничего. И это понятно вполнѣ: божественная сила Его ученія, ослѣпительное сіяніе Его идей -- суть верховнѣйшіе признаки силы нечеловѣческой, и нужны ли. доказательства иные, разъ болѣе непреложныхъ быть не можетъ?..
К. Леонтьевъ, этотъ мыслитель по существу своему и складу поразительно схожій съ Великимъ Инквизиторомъ Достоевскаго, называлъ христіанство этого послѣдняго "сентиментальнымъ" и "розовымъ", и болѣе -- называлъ его еретическимъ, ибо Достоевскій вѣруетъ не по уставу церкви, а по чувству своему Христа, по вдохновенію и трепету отъ Христа, по постиженію своей души Христа. Между тѣмъ, какъ Леонтьевъ требуетъ не лично-душевнаго откровенія для каждаго Христа, но послушанія въ страхѣ и униженіи руководительству церкви, которая знаетъ за всѣхъ людей и потому отвергаетъ откровеніе личное. Въ ужасъ приводятъ Леонтьева идеи Достоевскаго о всемірномъ братствѣ людей во Христѣ, о личномъ отношеніи души ко Христу и объ осуществленіи всечеловѣческой гармоніи во Христѣ.-- "Это эвдемонизмъ, говоритъ Леонтьевъ, Христосъ не обѣщалъ на землѣ братства... мысль о воздаяніи противна и реальнымъ законамъ природы и всѣмъ положеніямъ религіи". Христіанство, по Леонтьеву, не вѣритъ ни въ индивидуальную духовность, ни въ разумъ собирательнаго человѣчества, точно такъ же, какъ ни въ правду. осуществляемую, ни въ добро не вѣритъ. "Никогда любовь и правда не будутъ воздухомъ, которымъ мы дышимъ". И въ религіи -- дѣйственная сила не любовь, а идея страха и приниженности человѣка, отданнаго въ полное руководительство уставу церкви, ничѣмъ не прельщающей, ничего не обѣщающей.-- "Блаженны алчущіе правды, формулируетъ свою идею этотъ изувѣръ,-- ибо правды здѣсь не будетъ". И онъ добавляетъ: "такъ говоритъ церковь". Земная жизнь проходитъ подъ знакомъ непреложнаго повиновенія и гнетущаго страха, ибо земля это воплощенный грѣхъ и ее ждетъ кара и уничтоженіе. "Не устроенія Града Божія на землѣ, а разрушеніе ея несетъ Апокалипсисъ истиннаго христіанства". Формула религіозная Леонтьева такова:-- "Вѣра въ божественность распятаго при Понтійскомъ Пилатѣ назарейскаго плотника, учившаго, что на землѣ все невѣрно и неважно, все не реально, а дѣйствительность и вѣковѣчность настанутъ послѣ гибели земли и всего живущаго на ней".
Душѣ художника эта религіозность казалась подобной гробу, въ который кладутъ живого человѣка, спеленутаго въ смертный саванъ. Откровеніе Христа дала ему земля и земная жизнь, сознанія людей, тишина природы и излученіе Христа душами страдающихъ, радующихся и изступленныхъ людей. Это относительно "очеловѣченныхъ" формъ христіанства на западѣ и у Леонтьева писалъ Достоевскій: "Всѣ Христовы идеи испорчены человѣческимъ, умомъ и кажутся невозможными къ исполненію". Самъ же онъ тепло умиленно и полнокровно вѣрилъ въ лучезарную силу Христа, видѣлъ душой обликъ Его таинственный.-- "Вѣрите-ли вы въ Христа и Его обѣты", ставилъ категорически вопросъ художникъ Ан. Н. Майкову. Самъ же онъ вѣрилъ изъ глубины своего духа, высшей твердостью душевнаго утвержденія на Христѣ, Онъ опредѣлялъ Его словами Кириллова, страдающаго отъ непріятія Христа, тайно влюбленнаго въ Него:-- "Этотъ человѣкъ былъ высшій на всей землѣ, составлялъ то, для чего ей жить. Вся планета, со всѣмъ, что на ней -- безъ этого человѣка -- одно сумасшествіе. Ни было ни прежде ни послѣ ему такого же и никогда, даже до чуда".
"Христосъ приходилъ за тѣмъ, чтобы человѣчество узнало, что и его земная природа, духъ человѣческій можетъ явиться дѣйствительно въ такомъ небесномъ блескѣ, въ самомъ дѣлѣ, во плоти, а не въ одной мечтѣ". Высшее осуществленіе человѣка на пути къ идеалу-Христу, новое сознаніе на землѣ въ новой плоти -- таково обѣщаніе Христа. Стать христіаниномъ -- значитъ душевно и тѣлесно переродиться, измѣнить свое "Я" и внутреннее и внѣшнее, силой этого просіявшаго "Я* переродить, одухотворить форму его -- тѣло,-- какъ бы вылѣпить его художественно вновь. Это вознесеніе къ Христу черезъ любовь къ Нему, черезъ свободную пріязнь къ Нему, которую можно назвать рабствомъ, но рабствомъ внутреннимъ, душевнымъ, неодолимовлекущимъ.-- "Ты слишкомъ много требуешь отъ человѣка", говоритъ Ему Великій Инквизиторъ, "свободной любви, влеченія личносвободнаго, при выборѣ или пойти за Нимъ, или отклониться отъ Него. У кого въ сердцѣ горитъ призваніе возвыситься, осуществиться въ пламени Солнца-Любви божественной, тотъ будетъ рабъ Христа по духу и свободно, Любовью и жаждою души своей влекомый пойдетъ за Нимъ. Но если кого не коснется вдохновеніе отъ Бога, отъ солнца духовнаго, того не спасетъ никакая сила, ибо внѣшне, властью насильственной влекомый человѣкъ не можетъ исповѣдовать Бога живого, Его можно принять въ душу только отъ внутренняго желанія своего, отъ восторга и постиженія своего.