Человѣкъ предстоитъ Богу какъ нѣчто отъ Него и въ Немъ, а не въ прахѣ и пыли, не въ ужасѣ и трепетѣ, какъ древній еврей передъ Іеговой, проносящимся въ ураганѣ и громѣ. Именно Достоевскій подчеркиваетъ въ отношеніяхъ Христа и людей то, что Христосъ царитъ не надъ людьми, а въ нихъ, давая прозрѣніе ихъ душѣ, подходя стопой божественной, близко, близко къ душѣ человѣка и заглядывая глазами дивными въ глаза и душу человѣка. Воздухъ божескаго вѣянія опускается надъ землей и всю ее окружаетъ, обволакиваетъ, пропитываетъ и растворяетъ въ Себѣ. Человѣческое "Я", индивидуально противостоящее Богу, живетъ "въ Богѣ" и свѣтится искрой Бога живого, человѣкъ безъ страха и изумленія идетъ къ Нему, ризъ Его свѣтлыхъ касается, въ глаза Его въ волненіи дивномъ глядитъ, въ лоно свѣта Его склоняется. "Видишь ли Его?.. Видишь ли Солнце наше?.." спрашиваетъ Зосима у Алеши, "страшенъ величіемъ, но милостивъ безконечно"... А пьяненькій Мармеладовъ въ изступленіи пророчитъ несчастнымъ и отверженнымъ цѣлящее на вѣки прикосновеніе Его руки.
Свободное рабство Ему -- непобѣдимо, ибо Онъ -- Богъ, и все живое -- въ сферѣ Его страшнаго, чудеснаго вліянія. Въ легендѣ Ивана Карамазова Христосъ, появляясь, разливаетъ вокругъ Себя непроизвольно, въ силу Своей божественной сущности, какъ бы расходящіяся все шире и шире и все захватывающія и почти физически ощутимыя волны Своего вліянія, Онъ все пронизываетъ имъ и все перерождаетъ молча и безъ усилій, однимъ Своимъ пребываніемъ. Ощутительно и незримо Онъ побѣждаетъ все и въ Его силѣ -- Все. Онъ слушаетъ Инквизитора к весь Инквизиторъ -- въ Его десницѣ, чувствующій эту силу и озлобленный ею, и вотъ Онъ цѣлуетъ его и исчезаетъ.
Вся земля свята и дышетъ Имъ и ждетъ только отклонившагося человѣка.-- "Взгляните", говоритъ Зосимѣ странникъ, "на кротость вола, на ласковость и доброту животныхъ, на прелесть и святость жизни травъ и деревьевъ". Это напоминаетъ указаніе Рескина на молчаливую кротость горъ и холмовъ, терпѣніе и выносливость деревьевъ и на безмолвныя добродѣтели кристалловъ и горныхъ породъ. Пусть только человѣкъ приметъ единственную мудрость, уже осуществленную въ стихійной жизни природы,-- вѣдь и Христосъ задолго до Рескина и Достоевскаго указывалъ на лилій и птицъ небесныхъ.-- Брось сложное, грубое, злое и тюремное человѣческое и прими единое на потребу... "Почто печешься о земномъ?... Ищите прежде царствія Божія"... Примите жизнь въ идеалѣ верховномъ -- и силы ваши удесятерятся, и милліоны погибающихъ теперь сознаній вольютъ свои силы въ потокъ энергіи человѣческой, устрояющей жизнь. Это бездушное и безсмысленное теперь движеніе, осложняющее тупо жизнь и загоняющее ее въ тупикъ, было бы проникнуто высшей цѣлью и высшей радостью чистыхъ жизненныхъ осуществленій. Мы дышали бы воздухомъ, насыщеннымъ восторгомъ, силой, страстью душевной, мы не теряли бы драгоцѣнной минуты, впивая ее какъ нектаръ божественный, мы общались бы съ душами вокругъ тонко, любовно и нѣжно, мы обратили бы жизнь въ симфонію глубокую и торжественную и благоговѣйную. Вспомните въ "Снѣ смѣшного человѣка" такую утопію и въ "Подросткѣ", въ разсказѣ Версилова. Каждую секунду можетъ близъ насъ осуществиться вся полнота и вся сила такой утопіи: когда гуляка и Донъ - Жуанъ превращается въ смиреннаго Зосиму и весь міръ, все живое обнимаетъ своимъ просвѣтленнымъ христіанскимъ сознаніемъ, на клочкѣ земли -- царствіе Христово является уже осуществленнымъ. И съ каждой нѣжной бѣлой, восторженной душой оно приходитъ въ міръ. И когда среди людей -- въ ихъ аду -- вспыхиваетъ въ озлобленномъ сердцѣ искра тоски и боли, то съ каждой такой искрой загорается моментъ осуществленія Христова, какъ* это бываетъ милліоны разъ въ горькихъ будняхъ людей.
Всю горящую такимъ огнемъ, сплошнымъ, единымъ въ жизни, представлялъ себѣ ее Достоевскій. Міръ его сознанія былъ залитъ фантастическимъ блескомъ идей Христа, художникъ жилъ этой мечтой, въ этомъ священномъ безуміи, онъ представлялъ себѣ то, что непостижимо сознанію обычному, не озаренному этимъ безуміемъ, не ужаленному тоской и болью по великимъ чудеснымъ осуществленіямъ. Онъ видѣлъ землю и жизнь на ней всю -- въ силѣ и восторгѣ Галилейскаго проповѣдника. "Кто захочетъ взять у тебя послѣднюю рубашку, отдай ему и верхнюю одежду". "Любите враговъ, благословляйте ненавидящихъ васъ"... Этотъ Разумъ, отвергающій человѣческій разумъ,-- былъ близокъ и понятенъ художнику:-- онъ принимаетъ высшую безумную логику этого Проповѣдника:-- мнѣ будетъ и неудобно и холодно и стыдно безъ одежды, ноты возьми, возьми мои одежды, пусть Мнѣ, а не тебѣ будетъ холодно и грязно безъ нихъ, ибо восторгомъ и чѣмъ-то высшимъ весь озаряемый, я протягиваю тебѣ руки съ моей одеждой. Я отдамъ все свое, я буду служить тебѣ, и если ты весь въ язвахъ проказы и въ гноѣ и въ мукѣ, я обниму тебя, я согрѣю твое тѣло своимъ тѣломъ, я буду цѣловать твой ротъ и пить дыханіе твое... Ибо душа владѣетъ міромъ, и эту истину открылъ пришедшій на землю Свѣтъ. "Любите враговъ... Не говорю тебѣ прощать до семи, но до семижды семидесяти разъ"... Идите въ міръ съ вѣстью мира, съ вѣткой оливы, съ лучемъ свѣта въ душѣ и въ глазахъ. "Господь на. Мнѣ, онъ помазалъ Меня благовѣстить нищимъ, исцѣлять сокрушенныхъ сердцемъ, проповѣдовать освобожденіе, отпустить измученныхъ на свободу"...
Христосъ сходилъ на нашу землю. Онъ воплощался въ человѣкѣ. Онъ не угрожаетъ ни потопомъ, ни моровой язвой, ни громомъ. Онъ обращается къ человѣку: Примешь ли истину?.. Онъ вѣетъ въ душу ароматомъ сладостнымъ и открываетъ дали жизни, говоря: "Иго Мое -- благо и бремя Мое -- легко"... Онъ открывается душѣ, одаренной жаждой своего высшаго расцвѣта: "Я есмь истинная виноградная лоза и Отецъ Мой -- Виноградарь; кто жаждетъ -- приди ко Мнѣ и пей"...
3. МИСТИКА МІРА
Трудно жить среди трезвыхъ сознаній. Тревожно ищетъ художникъ въ глазахъ людей отблеска "полнаго" вдохновеннаго сознанія, свѣтлой глубины, радующей, какъ синее небо, волнующей. Встрѣчая же дѣловую сушь въ глазахъ, тоскуетъ и задыхается. И, спасаясь, въ противовѣсъ сухой скудости сознаній взрослыхъ людей, обращается къ притягивающему его сознаніе свѣжему и легкому -- сознанію дѣтей. Почти всѣ лирики и мистики, начиная отъ "галилейскаго Орфея", заключали союзъ съ дѣтьми противъ мертвой глухоты и слѣпоты взрослыхъ. Органъ воспріятія дѣтской души -- тонокъ, нѣжно впечатлителенъ и зыбокъ, ребячье сознаніе волнуется отъ тихаго прикосновенія.
Бродя по таинственному міру дѣтской-стопой, еще недавно вышедшія изъ великаго мрака, изъ тайнаго Ничто, содержащаго въ себѣ потенціальность милліоновъ жизней, дѣти всецѣло открыты всему въ мірѣ, и сознаніе ихъ непрерывно звучитъ отъ его прикосновеній. Они повсюду задѣваютъ въ воздухѣ струны мистическихъ откровеній, колеблющія ихъ души вѣщаніемъ тайнаго, повсюду касаются безчисленныхъ нитей, соединяющихъ міры иные съ нашимъ. Дѣти "видятъ и слышатъ", ихъ внимательность не притуплена, но свѣжа и остра. Они широко открываютъ глаза на небо, на свѣтъ, на звѣзды, и тутъ же открывается невѣдомому, что-то говорящему, ихъ душа, давая вписывать на себѣ письмена тихой правды, непроизвольно принимаемыхъ откровеній. "Если не будете какъ дѣти, не войдете въ Царствіе небесное". Если не сохраните этотъ даръ тайно - постиженія, это вниманіе души къ музыкѣ міра, эту легкую воспріимчивость ея къ вѣяніямъ Бога, къ шелесту ризъ Его,-- будете слѣпыми, глухими, мертвыми, потерявшими жизнь.
Въ міровой литературѣ -- первый указавшій на мудрость дѣтей -- былъ свѣтлый пророкъ Галилеи. По стопамъ Его идутъ художники и мистики. Они утверждаютъ живую мудрость дѣтей.-- Дѣти знаютъ, они -- во всемъ, они своей зыбкой, трепещущей, жадной и еще свободной душой -- въ тайномъ теченіи вселенскихъ водъ, въ разливѣ ихъ, и слышатъ всѣ всплески, гулы, голоса и откровенія.-- "Дѣти, пока дѣти, до семи лѣтъ, напримѣръ, пишетъ Достоевскій, страшно отстоятъ отъ людей: совсѣмъ будто другое существо и другой породы".
Чтобы открыть мистику міра -- нужно вернуться къ дѣтству, войти въ сумракъ изумительныхъ ощущеній, въ которыхъ что-то впитывала пробужденная душа. Такъ Зосима, оторвавшись отъ мертвой полосы жизни и придя къ Христу, возвращается къ дѣтскимъ состояніямъ души и возрождаетъ ея наитія, ея изумленія, ея содроганія въ сумракѣ. Онъ вспоминаетъ минуты свои во время служенія въ церкви, наплывъ какихъ-то силъ, уносящихъ грезящую душу, погружающихъ въ богооткровенный сонъ и такъ согласныхъ съ дымомъ ладана, блескомъ ризъ, и косыми лучами солнца въ узкомъ окнѣ высокаго купола. Какъ будто сейчасъ разорвались какіе то покровы -- и вотъ Сущее міра глядитъ въ глаза пораженному ребенку, который смутно зналъ въ душѣ свой, что это есть и будетъ.