ОЧЕРКЪ.
I.
Твердое творчество художниковъ-жизнехулителей, находившихъ въ мірѣ сѣмена Дьявола, изъ которыхъ рождаются цвѣты зла, порока и осквернѣнія,-- это творчество не есть подлинное служеніе злу извращенныхъ и безумныхъ душъ, а скорѣе является безжалостнымъ анализомъ всѣхъ элементовъ жизни, въ томъ числѣ самыхъ тайныхъ, скрытыхъ и темныхъ. При подобной художественной аналитической работѣ развивается спокойное вниманіе ко всякимъ кошмарамъ и ужасамъ, надругательствамъ надъ душой и искаженіямъ жизни.
Достоевскій, Ропсъ, Бодлеръ, Гюйсманъ, Барбье д'Оревильи останавливали свое художественное вниманіе на безличной стихійной силѣ сладострастія въ ея жизнеубивающихъ, отвратительныхъ проявленіяхъ. И въ этомъ смыслѣ художественный экспериментъ со старикомъ Карамазовымъ напоминаетъ соотвѣтствующіе опыты Ропса съ его женскими обликами проституціи, похоти и содомическаго разврата.
Мутный потокъ существованій въ каменной скученности гигантскихъ городовъ, потокъ, загнивающій въ этой духотѣ, спертости, затхлости, даетъ художнику страшную сложность всевозможнаго матеріала самыхъ низменныхъ и сатанинскихъ переживаній. Здѣсь наблюдаетъ художникъ муть извращеній, уродливые извороты, которые принимаетъ теченіе задержанныхъ и искаженныхъ природныхъ силъ.
Причемъ большей частью художники-воспроизводители этихъ кошмаровъ не только не отвращаются съ презрѣніемъ отъ всѣхъ этихъ низинъ, этого дна, но, наоборотъ, словно зачарованные ея кошмарами, пытливо и глубоко всматриваются въ эти паденія и зарисовываютъ жизнь зла, хаосъ, порокъ, растлѣніе, спокойную безнадежность гнусной придавленности кошмаромъ, знойное вѣяніе яда, въ которомъ отравляются, задыхаются и гибнутъ.
Фелисіенъ Ропсъ, художникъ блудницы, объективировалъ въ разнообразнѣйшихъ образахъ своей жрицы Астарты демоническую силу Сладострастія.
Сила ироническая, грубо-смѣющаяся надъ всѣмъ человѣческимъ, въ которой слышится неумолчный мефистофельскій хохотъ, сила, которая топитъ огненную духовность, свѣжую стихійность, дѣтское очарованіе, музыку влеченій къ красотѣ въ уродливомъ, въ нелѣпо-смѣшномъ и безобразномъ... Въ хаосъ жизни огромнаго города, гдѣ копошатся милліоны изуродованныхъ существованій, нѣкто, "Сѣятель", бросаетъ съ вышины маски женщинъ, какъ сѣмена царящаго грѣха. О, какъ въ этой знойно-спертой и удушливой атмосферѣ распустятся и взойдутъ сѣмена сладострастія, какими яркими и огромными чашами раскроются ихъ цвѣты, какъ наполнится міръ одуряющимъ ядомъ ихъ аромата!
Неприкрытое голое отвращеніе обнажается въ этихъ воспроизведеніяхъ человѣческаго Содома. Не любовь, не страсть, а уродливая проституція улицъ большихъ городовъ живетъ и отвратительно дышитъ здѣсь. Ужасна сила Дьявола, нелѣпо ухмыляющагося надъ міромъ! Весь міръ подъ его силой -- какъ гнусный храмъ проституціи. Низведено въ омутъ отвращенія и грязи тѣло. И сама стихійная животность, безсознательная и въ своей безсознательности невинная, осквернена и заражена демонскимъ уродливымъ сознаніемъ, впитывающимъ по каплѣ сладость оскверненія и ужаса, низводящимъ къ бѣшеному потоку распаленныхъ грубыхъ влеченій душу, словно крестя ее новымъ дьявольскимъ крещеніемъ въ омутѣ порока и зла.
Сладострастіе топитъ въ себѣ религіозность, богохульно сливаясь съ ней, топитъ душу, умъ, живое чувство, внося въ жизнь разложеніе и оставляя одинъ остовъ ея, голый скелетъ. Нѣтъ Христа, онъ замѣненъ острой пыткой чувственнаго влеченія. Нѣтъ простой здоровой тѣлесной красоты, потому что подъ сладострастнымъ взглядомъ Дьявола въ прекрасномъ тѣлѣ копошатся черви гніенія.