И нѣтъ самой жизни, ибо сладострастіе соединяется съ темной силой смерти и танцуетъ вмѣстѣ съ ней надъ міромъ танецъ уничтоженія. Дьяволъ отравляетъ всѣ источники жизни и уничтожаетъ жизнь черезъ сладострастіе.
При этомъ Ропсъ безстрастенъ, какъ сама темная сила, воспроизводимая имъ. Но какъ реагируетъ человѣческая душа на весь этотъ хаосъ, на всю эту боль и тьму?-- Документы души и ея жизни въ этомъ хаосѣ оставилъ намъ Бодлеръ.
Разбитый кошмарами и тяжестью двойственнаго грубаго, порой безумнаго міра Бодлеръ уходитъ въ художественное затворничество своего кабинета, украшеннаго картинами Делакруа, чтобы оттуда, изъ этой тишины, гдѣ скоплялись экзотическія грезы, созерцать ужасъ ночного Парижа, больницы, игорные дома и разврата, пьяницъ, продажныхъ, сумасшедшихъ, разбитыхъ, обезображенныхъ, валяющихся на днѣ жизни.
Болѣзненное вниманіе улавливало и впитывало изъ этой дикой и шумной реальности -- тихіе кошмары душевныхъ перживаній, незамѣтное безуміе страха, тоски, отупѣнія, отчаянія... Онъ слышалъ вздохи усталости близъ голыхъ женщинъ, переживалъ грезы освобожденія задавленныхъ нищетой рабочихъ, безпомощную и дѣтскую тоску одинокихъ старухъ. Именно онъ, Бодлеръ, реалистъ изъ реалистовъ, слышалъ все это и усѣивалъ свой "садъ" творчества цвѣтами зла.
И двойственность міра страшно глядитъ въ глаза человѣку, когда послѣ ночи кошмара и паденія, въ предутреннемъ свѣтѣ, при красномъ блескѣ лампы, подобной въ свѣтѣ утра налитому кровью глазу,-- изъ тишины воздуха, похожаго на блѣдное лицо, залитое слезами,-- свѣтится вмѣстѣ съ разсвѣтомъ въ мучительной и строгой ясности Идеалъ и въ "уничтоженной и полной жгучей тоски душѣ вспыхиваетъ лазурь" и "въ бездну свѣтлую влечетъ неодолимо".
Какъ и Ропсъ, Бодлеръ символизируетъ великую гниль грѣха и распутство жизни въ женщинѣ, рисуя ея кошмарный обликъ:
Ты цѣлый міръ вмѣстить могла бы въ свой альковъ,
Исчадье похоти! Отъ праздности ты злобна,
Съ зарею новою на жерновахъ зубовъ
Ты сердце новое измалывать способна.