"Дьявольскія исторія" д'Оревильи и Гюисманса. "Тамъ внизу" и "Наоборотъ" насыщены этой тонкой эссенціей болѣзненно-острыхъ и ѣдкихъ чувствъ. На помощь ихъ неутолимому алканію нервныхъ и духовныхъ подъемовъ приходитъ все: искусство, наука, красота благоуханій, звуковъ, красокъ, оттѣнковъ, острота чисто-физическихъ ощущеній, гармонизированныхъ въ общемъ эстетическомъ укладѣ жизни. "Я ищу новыхъ благоуханій, болѣе крупныхъ цвѣтовъ, неиспытанныхъ наслажденій". Гюисмансъ приводитъ эти слова Флобера (изъ "Искуш. св. Антонія"), какъ опредѣляющія "его лихорадочную жажду неизвѣстнаго, потребность удалиться отъ ужасной дѣйствительности, переступить границы мысли почти ощупью, никогда не достигая увѣренности въ потустороннихъ туманахъ искусства". Дез'Эссентъ сплетаетъ какую-то тонкую паутину изъ всѣхъ очарованій, даруемыхъ природой и искусствомъ чувствамъ человѣка. Начиная отъ ощущеній вкусовыхъ (гамма ликеровъ), онъ создаетъ симфоніи благоуханій (цвѣты и духи), окружаетъ себя изысканнѣйшимъ подборомъ книгъ художественнаго творчества, картинъ, создаетъ "личное" убранство дома, не разъединяя очарованія искусства отъ силы чувственныхъ побужденій, но ища въ сліяніи ихъ остроты послѣднихъ. Герой другого романа, въ той же жаждѣ оторваться отъ дѣйствительности и найти жизненную полноту въ одинокомъ артистическомъ отшельничествѣ, уходитъ въ средневѣковье, въ демономанію, увлекается своеобразной фигурой средневѣковья -- Жюлемъ де-Рецомъ и въ жизнеописаніи его касается свершенія Черныхъ мессъ. Теоретическое увлеченіе увѣнчивается нахожденіемъ въ современности оазиса демономановъ и эротиковъ, совершающихъ въ XX вѣкѣ то, что казалось мыслимымъ лишь въ туманахъ средневѣковья. Слѣдуютъ сцены, полныя утонченнаго садизма, своеобразной смѣси мистицизма и эротическаго бѣшенства.

Но въ противоположность мало-художественному де-Саду Гюисмансъ и д'Оревильи въ своихъ страницахъ являются почти столь-же объективными воспроизводителями жизни, какъ и ненавидимые ими натуралисты; различіе лишь въ противоположныхъ областяхъ и сферахъ жизни, въ рисункѣ которыхъ они были такъ же точны и добросовѣстны, какъ Зола. Они исчерпывали весь бытовой и психологическій матеріалъ, давая, по существу, тѣ же объективные "документы жизни". Наоборотъ, въ нашей молодой русской поэзіи Ѳед. Сологубъ и Брюсовъ, а также въ Польшѣ Пшибышевскій тонкій рисунокъ глубоко-личныхъ внутреннихъ индивидуальныхъ переживаній объективируютъ въ видѣ художественныхъ документовъ жизни.

II.

Страницы Ѳ. Сологуба, посвященныя Эросу, имѣютъ всю цѣнность субъективно-художественныхъ признаній. Быть можетъ, здѣсь дѣло объясняется полной и исключительной своеобразностью дарованія, но все-же кажется изумительной эта обнаженность переживаній, это принесеніе своего "я" художническому, это холодное объективированіе того, что имѣетъ всю сложность, знойность и остроту переживаній, почти находящихся за чертой творческой работы художника.

Передъ нами, съ одной стороны, холодная тонкая работа психолога-поэта, вскрывающаго неожиданныя и страшныя извилины человѣческой воли, хотѣнія, побужденій, темныхъ захватовъ инстинктовъ сладострастія, жестокости, садизма, безумія, увлекающаго черезъ послѣднюю черту жизненныхъ нормъ къ самозабвенной стихійности слѣпого и страшнаго въ своей силѣ влеченія ("Милый Пажъ" и "Царица поцѣлуевъ"), Съ другой стороны, поэтъ даетъ уже не только живое воспроизведеніе, но и яркую сенсуалистическую проповѣдь красоты, солнечности, жизненной духовно-растительной полноты, освященной поклоненіемъ и абсолютнымъ признаніемъ основной силы міра -- красоты. Въ романѣ "Мелкій бѣсъ" изысканія психолога-аналитика такъ сливаются съ страстнымъ лиризмомъ проповѣдника-сенсуалиста, что трудно отдѣлить одно отъ другого. И во всемъ творчествѣ Ѳ. Сологуба, этого поэта, относительно дарованія котораго теперь уже никто не сомнѣвается, нѣтъ возможности выдѣлить основной, все въ себѣ заключающей, нити работы. Сквозь особенный колоритъ тихаго изнеможенія и какого-то колдовского, заключающаго въ себѣ затаенную силу безсилія,-- чувствуется огромный трепетъ жизненной жажды, пробивающейся сквозь сѣрый налетъ пыли свѣжей и горячей алостью разливающейся зари. Но въ то же время эту самозабвенную проповѣдь солнца и тѣла, цвѣтущаго въ его лицѣ, безсилитъ тихое и напряженно-холодное любопытство къ жизни, погружающейся въ мертвую глубь созерцанія и равно принимающее всѣ ужасы, всѣ провалы низости, всю пошлость "Передоновщины", все безуміе извращенныхъ влеченій; эта пытливость тихо и медленно пробирается вглубь жизни, заглядываетъ холодными и ясными глазами въ кошмары, въ носку, въ мертвенность... И часто самъ художникъ остается зачарованный мертвой пустотой и тихимъ разложеніемъ того міра, близъ котораго оінъ стоитъ. Не отсюда ли ясная мертвенность этихъ строкъ о "недотыкомкѣ", о своемъ, подобно чертополоху у забора, "безрадостномъ геніи", "томительно расцвѣтшемъ"?..

Что есть? Преслѣдуетъ художника вопросъ,-- подсмотри, прослѣди... И онъ спускается въ тревожныя низины сладострастныхъ безумій, настойчиво слѣдуетъ за послѣдней нитью дикихъ, словно сорвавшихся со всѣхъ цѣпей, фантазій, и эти ядовитые цвѣты эротическаго безумія выноситъ читателю вырванными со всѣми ихъ корнями и съ почвой, въ которую они вросли. Вотъ человѣческіе документы. Если не скрывать, не прятать міръ сознанія, если пытливо шикать въ него и обнажитъ, то вотъ что можно на-ряду со всѣмъвынести оттуда,,

Нѣкоторые замыслы у Ѳ. Сологуба и В. Брюсова совпадаютъ, какъ, напр., въ новеллѣ "Милый пажъ" одного и балладѣ "Рабъ" другого. Старый кораль у Сологуба заставляетъ свою юную королеву и юнаго пажа обнажиться въ его присутствіи и дать ему зрѣлище ихъ любовныхъ ласкъ. Рабъ у Брюсова, привязанный къ брачному ложу царицы, на которую онъ дерзнулъ бросить взглядъ любви, находитъ болѣзненное упоеніе въ своей ревнивой мукѣ:

И было все на бредъ похоже!

Я былъ свидѣтель чаръ "очныхъ,

Всего, что тайно кроетъ ложе,