Это напоминаетъ де-Сада. Но это въ то же время добросовѣстно-точное художественное выполненіе тонкаго психологическаго заданія. Художникъ не хочетъ закрыть глаза на существованіе въ мірѣ эротической мощно-чувственной болѣзненности. И кромѣ того, загадочно-глубокую" знойную остроту этихъ переживаній онъ чувствуетъ въ себѣ "въ домѣ своего собственнаго "я". Созерцательность загадки здѣсь соединяется съ забвеніемъ отдачѣ этой остротѣ и силѣ. Свободный отъ "нельзя" и "до сихъ поръ" мозгъ работаетъ,-- мысль, тонка, змѣино-вкрадчивая, уходитъ въ глубокія извилины эротическаго лабиринта -- и вотъ создается "Царица поцѣлуевъ", "вымыселъ безумной мозговой эротики".
Но упомянутое пытливое созерцаніе тихой тайны извращеннаго эроса явственно чувствуется въ прекрасномъ по художественной цѣльности и законченности рисунка стихотвореніи "Нюренбергскій палачъ".
Нѣкоторыя художественныя черты -- настоящее откровеніе, вводящее въ психику переживаній, говорящее о тайномъ очарованіи ужаса, крови, убійства, о пробужденіи темныхъ инстинктовъ кроваваго сладострастія, о неодолимой настойчиво-тихой маніи, влекущей какъ сквозь гипнотическій сонъ къ соблазнамъ казни, слитой съ сладострастіемъ. Какая-то кошачья мучительная нѣга порока и распутства чувствуется въ признаніи.
Меня плѣнила злость
Казнящаго меча
И томная усталость
Сѣдого палача.
Въ "Мелкомъ бѣсѣ" рисунокъ художника сливается съ признаніемъ лирика. Послѣ пророческаго заявленія -- "воистину въ наши дни красотѣ надлежитъ быть поруганной" поэтъ часть романа отдаетъ нѣжной и знойной лирикѣ красоты. Дѣвушка Людмила въ болотѣ провинціальнаго городка является носительницей аполлоническаго сознанія. Изъ тины и гнили выплываетъ неожиданно ярко освѣщенный смѣлый и дерзкій обликъ. Раздаются слова, подобныя лирическимъ строфамъ, въ которыхъ горитъ чистое красиво-безумное опьяненіе. Пропадаетъ тина русской провинціи, и выплываютъ взамѣнъ солнечные долы и прогалины. Какое-то смутно овладѣвающее очарованіе чувствуется въ рисункѣ ощущеній двухъ юныхъ жизней, въ дурманѣ ароматовъ духовъ, о которыхъ поэтъ говорить прозрачно-образными словами. Поэтъ выдвигаетъ молодое, солночно-знойное, благородно-красивое и таинственное чувство тѣла. Дѣвушка влюблена въ свое тѣло и въ юношеское прекрасное тѣло отрока-пріятеля. На фонѣ бездонной топи обыденщины блеснула эта яркая лирика и снова потонула въ темной и смрадной глубинѣ.
Рисунокъ въ брюсовской эротикѣ болѣе грубый и простой. Въ своей идеѣ внѣшняго "дерзанія" этотъ поэтъ-декадентъ, всегда поражавшій толпу рѣзкой зсцеілричностью мотивовъ ньбразовъ, ре опускается до той глубины внутренняго творческаго дерзанія, какую тихо и скромно проявилъ Ѳ. Сологубъ. Интересная параллель между творческими мотивами эротики обоихъ поэтовъ приводитъ къ слѣдующему выводу: Брюсовъ является почти фотографомъ души въ моменты плотскаго экстаза, широко и рельефно снимаемаго; за исключеніемъ "Sancta Agatha", являющей примѣръ мистической эротики, Брюсовъ въ характернѣйшихъ вещахъ подобнаго рода ("Рабъ", "Въ ночномъ безлюдіи", "Таинства ночей", "Городъ женщинъ") беретъ матеріалъ переживаній, не углубляя и не расширяя его, какъ Ѳ. Сологубъ, своебразіемъ личныхъ уклоновъ, обостреній и отклоненій въ воспріятіяхъ. Брюсовъ богатъ въ этихъ переживаніяхъ тѣмъ же, чѣмъ и всѣ. И лишь фонъ для этихъ образовъ и чувствъ дается поэтомъ новый, въ которомъ странно слиты тонкій, утонченный реализмъ и грубый восточный мистицизмъ. Безумныя грезы сладострастія, какъ "Городъ женщинъ",-- это лишь крайняя интенсивность переживанія, которое -- законъ для всѣхъ. И реалистическіе штрихи въ этихъ рисункахъ -- "я помню запахъ тьмы и запахъ тѣла, дрожащихъ членовъ выгибы и зной"... или -- "альковъ задвинутый, дрожанье тьмы, ты запрокинута, и двое мы"... и т. д.-- больше говорятъ о дерзаніи фотографа, чѣмъ о мистикѣ чувствъ, подмятыхъ изъ святой глубины органически-индивидуальныхъ исключительныхъ переживаній.
Еще болѣе интересна и содержательна была бы неожиданная параллель между ярко-субъективнымъ, всеобнажающимъ сенсуализмомъ Ѳ. Сологуба и бѣшеной фантастикой картинъ и рисунокъ Гойи, котораго я лишь бѣгло здѣсь касаюсь. На фонѣ темныхъ образовъ, выплывшихъ не какъ зарисованныя чувства, а какъ часть особаго самостоятельнаго міра творчества художника, еще ярче оттѣняется тотъ болѣзненно-личный оттѣнокъ рисунковъ Ѳ. Сологуба, который изъ всѣхъ авторовъ приводитъ его ближе всѣхъ къ де-Саду. Но талантъ художника уводить Ѳ. Сологуба отъ бездны "личнаго" въ сторону творческихъ объективацій, расширяяя и углубляя художественныя задачи. И это сліяніе такой обостренности сенсуально-личнаго съ даромъ творческой объективности создаетъ въ результатѣ рѣдкаго своебобразія талантъ Ѳ. Сологуба, этотъ поразительнѣйшій "цвѣтокъ зла".