II

Андреев в своей краткой автобиографии ("Ж. Д. В.") упоминает о том, что в юности ему жилось и серо, и бедно, и тоскливо. Бесконечное число унылых, гнетущих или больно бьющих по нервам впечатлений наслаивались над душой. В таких-то серых и грубых покровах она прятала свою нежность, свою скорбь, жажду красоты и свободы. Раз сильно согнутая, душа эта не могла выпрямиться и позже. Когда начались годы успеха, когда раскрылась оживляющая и свежая атмосфера труда, творчества и радостных, живых впечатлений, надломленная психика оказалась как бы окутанной облаком сумеречных или беспокойно-мучительных настроений, а острая, въедающаяся во все, как жало, упрямо сверлящая мысль уходила все глубже и глубже туда, где недрятся корни всех жизненных чувств и впечатлений. Здоровая непосредственность творческих отражений была безвозвратно потеряна. Осталась склонность ко всему яркому, режущему глаз и ухо, вызывающему ужас и содрогание, к мистицизму, к той подпочве трагизма, где им управляет холодная, вызывающая кошмарные образы мысль. Отсюда берет начало сравнение Леонида Андреева с американским фантастом Эдгаром По. Здесь же начало всех тех образов и настроений, которые отразились потом в "Василии Фивейском", в "Бездне" и пр.

Ошеломляющая известность открыла ему ту полную свободу творческим проявлениям, которая для молодого, неустановившегося дарования бывает часто очень опасной. Не у всякого внутренний голос безошибочно указывает на тот путь, которым надо следовать. Свобода эта опасна тем, что молодой писатель, с болезненной внимательностью прислушивающийся к каждому движению своей души, часто сам создает, выдумывает эти движения, принимает за них какие-нибудь мимолетные отблески смутных и неопределенных настроений, в котором слишком пристальному слуху чувствуется какое-то откровение и тайный внутренний смысл. Это сообщает творчеству тяжелое и нездоровое напряжение, резкие следы которого остались на "Василии Фивейском", "Призраках", "Красном смехе" и проч.

Тут-то тяжесть свободы поднял и понес на себе Л. Андреев. Было ясно, что читатель поверил ему, что отныне художник предоставлен сам себе, что все написанное им, как и что бы он ни воспроизвел, будет принято читателем серьезно и с уважением, как к редкой и ценной вещи. Бремя огромного доверия всего русского общества принял на себя Л. Андреев. Даже такие рискованные в смысле темы и исполнения вещи, как "Бездна", как "В тумане", были приняты с выражением шумного интереса и восторга. Время шло. В своем своеобразном мирке Л. Андреев находил все новые, оригинальные, им лишь пережитые темы, которыми питались и общество, и литература. Горы произведений скопились вокруг первой книжки его рассказов, вокруг "Бездны", "Мысли", "В тумане", "Жизни Василия Фивейского".

Если изменяющиеся условия жизни меняют и психику человека, если не все равно жить в тюрьме или на свободе, если тот, кто широко и смело расходует полноту своих жизненных сил, кто обогащается свободным притоком жизненных впечатлений, разнится от лежащего в пыли под ногой Держиморды, -- то в соответствии с этим должны меняться и наша оценка, наше мерило всего окружающего и в частности литературных произведений.

И действительно, то олицетворение мещанской пассивности русского общества, которое дал в лице своих героев Чехов, -- разве не вызывает оно теперь еще более глубокой тоски и отвращения? И разве тонкость художественного рисунка искупит тот невольный протест против настроения, разлитого в этих рассказах, который поднимется в душе читателя?

Но если отойдет от нас в некоторых своих вещах Чехов, то кошмары Л. Андреева отойдут еще дальше. Пусть не кажется это странным тем, кто находит, что Л. Андреев, в противоположность Чехову, затрагивал вечные темы, чуждые злободневным вопросам современности. Ничто в такой мере не ошибочно, как это утверждение. На страницах Л. Андреева, в мрачном колорите его рассказов, в вымученности и болезненной остроте его тем, в том напряжении, которым проникнуто лихорадочное, беспокойное, порой исступленное нервное изложение, в замене свежей жизненной непосредственности каким-то сухим и рассудочным экстазом мысли и идей отразилась целиком наша трагическая, задавленная, изнемогавшая под каблуком Держиморды, действительность. Чувствуется, как на этих страницах дрожит и бьется искривленная, надломленная этими каторжными условиями жизни душа. Откуда эти кошмары, эти галлюцинации, эти видения "бездны", эти "призраки"?.. Ведь это все создала и родила лежащая вокруг грязным и мелким болотом жизнь. Перечитывать Леонида Андреева не значит ли возвращаться к кошмарам прошлого, не значит ли возрождать впечатления душных и страшных казарм дисциплинарного батальона, в которые давно превратилась было русская действительность?

Вспоминается картина одного прерафаэлита: оконная решетка тюрьмы и сквозь нее облик Христа, глядящий на мир глазами нечеловеческой печали, скорбными, больными от тоски глазами. Эти глаза видишь в лучших вещах Андреева, не таких надуманных и тяжело созданных, как "Губернатор" и "Так было", а там, где есть личное, "свое", андреевское, веющее подлинной жизнью.

Старое, старое вино Леонид Андреев вливает в новые мехи. Нужен прежний фон для этих созданий фантазии, те полусумерки мысли и сознания, что были... Но разве все, что было, уже сметено?

Разве кошмар возвратился?.. Неужели опять лихорадочная мистика, религия пессимизма, возврат удушья, отчаяния и бессилия?..