Я былъ первымъ ученикомъ, но, только лишь спустя много лѣтъ, я проникъ въ сокровенный смыслъ даннаго мнѣ наставленія. Какъ старшій изъ дѣтей дѣдушки, отецъ долженъ былъ зорко слѣдить за благосостояніемъ всѣхъ Дюмоновъ, да еще, кромѣ того, содержать прилично свою семью. Нѣкоторые изъ Дюмоновъ женились рано и не особенно выгодно; у большинства изъ нихъ были уже большія семьи, у дяди Бертрана, напримѣръ пять дѣвочекъ. Отцу не нравилось, что братъ его находится въ средѣ деревенскихъ прощалыгъ; поэтому, какъ только представился удобный случай, онъ купилъ продававшееся башмачное заведеніе въ Курси и далъ, такимъ образомъ, ему средства къ пропитанію.
Вообще я не могу сказать, чтобъ дяди злоупотребляли добротой отца; они всячески старались ограничивать свои нужды и прибѣгали къ нему только въ крайней необходимости. Впослѣдствіи я узналъ, что эти случаи были нерѣдки; родственники занимали значительныя суммы безъ надежды расплатиться когда-нибудь. Когда дѣло заходило далеко, отецъ пожималъ плечами, говоря: "Да, семья дорого обходится, но ее ничто не замѣнитъ".
Онъ помогалъ братьямъ отчасти изъ любви къ нимъ, а также изъ уваженія къ бабушкѣ и дѣдушкѣ, которыхъ онъ всячески старался покоить на старости лѣтъ. Онъ обращался съ ними всегда нѣжно, почтительно, угадывая ихъ малѣйшее желаніе. Сломаетъ, бывало, кресло у дѣдушки, чтобъ купить ему новое, или купитъ мягкій матрасъ, взамѣнъ стараго твердаго.
Мать также принимала участіе въ роковыхъ ссудахъ денегъ и во всемъ томъ, что наши друзья называли сумасбродствомъ Дюмона старшаго; она всею душой привязалась къ семьѣ мужа, къ тому же, слишкомъ любила его, чтобъ безошибочно угадывать его желанія и мысли. До гробовой его доски она была счастливою рабой. Я помню ее въ самую цвѣтущую пору ея жизни. Она была хороша съ своими голубыми глазами, мелкими жемчужными зубами и блѣднымъ лицомъ, обрамленнымъ бѣлокурыми локонами. Она была высока ростомъ, стройна, въ ней особенно шли скромные наряды, и я какъ сейчасъ представляю ее себѣ въ платьѣ изъ индійской матеріи, съ чепцомъ на гладко причесанной головѣ. Даже и въ такой одеждѣ она была гораздо изящнѣе, чѣмъ жена мэра, подпрефекта и другихъ важныхъ дамъ нашего города. Но въ праздничные дни она нравилась мнѣ меньше, въ платьѣ съ буфчатыми, пышными рукавами и модной шляпкѣ. Мнѣ казалось, точно мнѣ подмѣнили мать. Какъ бабушка съ дѣдушкой въ своемъ союзѣ представляли стройность при противуположныхъ характерахъ, такъ мои отецъ и мать составляли полнѣйшую гармонію вслѣдствіе сходныхъ чертъ. Съ первыхъ дней они слились въ одно цѣлое; ихъ мысли, убѣжденія, совѣсть и самолюбіе были общіе. Все ихъ честолюбіе было направлено къ тому, чтобы въ моемъ лицѣ видѣть покровителя всего рода Дюмоновъ. Я первый долженъ былъ достичь во что бы то ни стало того апогея, чтобъ подать руку помощи другимъ и завершить на высокомъ посту то, что отецъ началъ на своемъ скромномъ поприщѣ. Я дѣятельно принялся за свои книжки. Я былъ хорошимъ ученикомъ, потому что былъ добрымъ сыномъ.
Наша коллегія нисколько не хуже сотенъ другихъ подобныхъ заведеній. Она была передѣлана изъ стариннаго монастыря, служившаго когда-то казармой, и походила на острогъ.
Въ немъ находилось тридцать плѣнниковъ, т.-е. пансіонеровъ, родители которыхъ жили въ какихъ-нибудь двадцати шагахъ отъ заведенія, но ихъ пускали въ отпускъ только по воскресеньямъ. Для двадцати полупансіонеровъ, завтракавшихъ вмѣстѣ съ пансіонерами, заключеніе начиналось съ восьми часовъ утра и продолжалось до четырехъ пополудни. Насъ, приходящихъ, было сто человѣкъ, мы могли свободно приходить и уходить, обѣдать съ родителями на дому, спать подъ ихъ кровлею, играть на площадяхъ и улицахъ и дѣлать все, что угодно, за исключеніемъ двухъ классовъ, продолжавшихся четыре часа. Несчастныхъ пансіонеровъ держали за желѣзною дверью на тяжелыхъ засовахъ, такъ что не было никакой возможности избавиться изъ этой Бастиліи, а дворъ, куда выпускали въ рекреацію, былъ обнесенъ высокими стѣнами. Въ 1839 году городъ взволновался, услыша о смѣлости восьмилѣтняго мальчика-пансіонера, убѣжавшаго изъ коллегіи, чтобъ поцѣловать свою мать. Вмѣстѣ со мной въ одномъ классѣ былъ отданъ за какую-то провинность сынъ богатаго банкира Пулярда, и такъ какъ наши учителя старались установить чумную цѣпь между приходящими и пансіонерами, я считалъ въ продолженіе полугода всѣхъ товарищей этой категоріи за преступниковъ. Глядя на нихъ, казалось, что у нихъ не было свободной воли, когда они чинно выступали рядами, ѣли нелюбимыя кушанья, спали по приказанію, когда имъ не хотѣлось спать, и вставали утромъ, въ глубокую зиму, въ пять часовъ утра, разбуженные звукомъ барабана, когда ихъ вѣки еще слипались отъ сна. Имъ предписывалось молчаніе и неподвижность въ самомъ неугомонномъ и рѣзвомъ возрастѣ. Они, точно пришитые, сидѣли на скамьяхъ съ утра до вечера, за исключеніемъ часа съ четвертью во весь день, и то раздѣленныхъ на три части. Таковы были обычаи французской школы, когда я учился въ ней. Замѣтьте, что нашъ директоръ былъ еще превосходный, отечески добрый человѣкъ; онъ имѣлъ двухъ помощниковъ-учителей: одного молодаго поэта-романиста, другаго -- разочарованнаго гуманиста; оба они, честные и кроткіе, хорошо обращались съ окружавшими дѣтьми. Если мои товарищи-пансіонеры возбуждали состраданіе, то въ этомъ нельзя было осуждать наставниковъ, потому что они исполняли установленныя съ незапамятныхъ временъ требованія дисциплины, равно тяготѣвшей надъ учителями и надъ учениками.
Для приходящихъ мрачный монастырь былъ временнымъ мѣстопребываніемъ; я съ радостью выходилъ изъ него, да и входилъ туда безъ отвращенія. Нашъ классъ представлялъ мрачную, холодную, пустую комнату, заставленную дубовыми скамьями, прибитыми къ полу. Мы сидѣли на нихъ по двое, но такъ тѣсно, что во время письменныхъ занятій руки принуждены были держать на колѣнахъ. Преподаваніе было менѣе разнообразно, чѣмъ въ первоначальной школѣ. Исторія, географія, ариѳметика и даже французскій языкъ,-- все было принесено въ жертву латыни. Переводъ десяти строкъ съ латинскаго на французскій или обратно,-- вотъ въ чемъ, казалось, заключалась вся суть жизни. На домъ намъ задавали или латинскій переводъ, или сочиненіе. Я сколько разъ задавался вопросомъ, почему переводъ считался болѣе полезнымъ упражненіемъ, чѣмъ сочиненіе, но узналъ скоро, что извѣстны на перечетъ всѣ интеллигентныя лица высшаго круга, которыя слыли отличными переводчиками съ латинскаго на французскій. Къ ученикамъ, писавшимъ хорошо сочиненія, профессоръ относился равнодушно, не стараясь даже скрывать того. Я бы охотно бросилъ всю латинскую мудрость, тѣмъ болѣе, что мнѣ забыли сообщить о великомъ народѣ, говорившемъ на этомъ языкѣ, и его геніальныхъ писателяхъ. Тѣмъ не менѣе, я, все-таки, училъ наизусть латинскіе стихи весьма сомнительнаго свойства, но безсознательно, какъ попугай, заучивающій все безъ разбора; отвѣчая изъ грамматикѣ, я зачастую не понималъ отъ перваго слова до послѣдняго. Что грамматика составляетъ одно изъ высшихъ степеней философіи, я не сомнѣвался въ этомъ, равно какъ и мой дорогой профессоръ шестаго класса, господинъ Франкенъ. Отецъ, благодаря своему здравому смыслу, отваживался подтрунивать надъ установленною программой.
-- Я не понимаю,-- говорилъ онъ,-- къ чему поведетъ вся эта латынь. Мнѣ кажется, что англійскій и нѣмецкій языки, небольшой курсъ математики и рисованія были бы тебѣ полезнѣе. Кто это основалъ школу, гдѣ преподаютъ одно безполезное! Ты просто глупѣешь: басню Лафонтена произносишь тѣмъ же тономъ, какъ надгробное слово Боссюэта, точно ты самъ не понимаешь, что говоришь.
Въ школѣ было принято и читать, и отвѣчать тупо, безъ всякаго выраженія. Ученикъ, вздумавшій дѣлать оттѣнки, я уже не говорю остроумные, но мало-мальски осмысленные, подвергся бы всеобщимъ насмѣшкамъ. Я послѣдовалъ общему правилу и оставилъ манеру декламаціи, которой училъ меня отецъ.
Нашъ годовой курсъ отличался возмутительнымъ однообразіемъ: отвѣтъ уроковъ, диктантъ, поправка тетрадей и мелочные комментаріи нѣсколькихъ строкъ латинскаго писателя,-- вотъ въ чемъ проходилъ двухчасовой урокъ. Вечерній классъ былъ повтореніемъ утренняго. Какъ навсегда заведенная машина всецѣло забрала насъ въ свои клещи, такъ что мы едва могли обмѣняться другъ съ другомъ и профессорами нѣсколькими мыслями. Главный нашъ учитель былъ человѣкъ развитой и умный, но я понялъ это только впослѣдствіи, а въ школѣ, съ каѳедры, онъ говорилъ, точно отвѣчалъ урокъ.