-- Я достаточно вознагражденъ, оказавъ помощь своимъ ближнимъ.
-- Твоимъ ближнимъ! Ха, ха, ха! Значитъ, лошадь Субира тоже твой ближній?... Однако, онъ съ норовомъ!
Всѣ разсмѣялись. Отецъ, страшно разсердившись, сказалъ:
-- Господинъ, мнѣ простительно сказать глупость, потому что я неотесаный мужикъ, но вы, представляя собою здѣсь власть, не имѣете права выставлять въ смѣшномъ видѣ честнаго человѣка.
Это было хорошо сказано, но мы -- граждане той страны, гдѣ ни убѣдительные доводы, ни благородные поступки не могутъ отклонить насмѣшки. Товарищи и жандармы посмѣялись надъ отцомъ и прозваніе "добрый самарянинъ" осталось за нимъ навсегда. Онъ свыкся съ этимъ црозвищемъ и впослѣдствіи самъ разсказалъ мнѣ этотъ эпизодъ изъ его молодости. Пренебреженіе къ почестямъ и матеріальнымъ выгодамъ онъ унаслѣдовалъ отъ своего отца, но гораздо въ большей степени. Мать, горячо имъ любимая и подававшая ему совѣты, не могла уговорить его вступить членомъ въ муниципальный совѣтъ или занять высшую должность въ вольной пожарной командѣ. Онъ отнѣкивался тѣмъ, что тамъ и безъ него довольно способныхъ людей, показавшихъ себя на дѣлѣ.
Все его честолюбіе было направлено на мою особу. Онъ былъ страшно огорченъ, услыхавъ, что я не могу поступить въ политехническую школу. По его мнѣнію, общественный прогрессъ непремѣнно требовалъ, чтобы знанія сына были обширнѣе знаній отца. "Я хотя не лучше отца, но умнѣе его, и Пьеръ долженъ превзойти меня, въ противномъ случаѣ я разжалую его". Въ день моего перехода изъ первоначальной школы въ коллегію отецъ, взявъ меня за руку, повелъ въ кабинетъ нашего начальника, г. Дора. Онъ говорилъ: "Теперь ты первый ученикъ въ классѣ, не забудь это; все кончено, чтобъ начать новое. Ты долженъ теперь помѣряться силами своихъ знаній съ полутора стами мальчугановъ, готовыхъ постоять за себя. Если ты осилишь, то поступишь въ королевскую школу, чтобы и тамъ быть первымъ, для перехода въ политехническую высшую школу. Если не будешь первымъ, то выборъ карьеры будетъ зависѣть не отъ тебя; ты хотѣлъ бы занять мѣсто инженера при постройкѣ мостовъ и дорогъ, а тебя назначатъ лишь подпоручикомъ при какой-нибудь пушкѣ. Прелестная должность въ періодъ мира и братства! Въ нашъ вѣкъ пушка потеряла свое значеніе. Будь же вездѣ первымъ; до 25-ти лѣтняго возраста юноша только и долженъ думать, чтобъ первенствовать во всемъ! А знаешь почему? Вѣдь, жизненный пиръ тотъ же табль-д'отъ. Кто раньше придетъ, тотъ и получитъ лучшій кусокъ. И такъ, ты долженъ быть первымъ хотя бы для того, чтобъ имѣть удовольствіе подѣлиться своими знаніями съ другими".
Эта рѣчь заставила болѣзненно сжаться мое сердце: такъ она противорѣчила безкорыстнымъ, человѣчнымъ убѣжденіямъ моего отца. Міръ показался мнѣ въ совершенно новомъ свѣтѣ. Цѣль жизни измѣнилась безъ особеннаго переворота, точно я перескочилъ изъ одного полюса въ другой. Словомъ, дѣло заключалось не въ томъ, чтобы изучать истину саму но себѣ, дѣлать добро ради добра, любить человѣчество какъ одну семью, но бѣжать, протискиваясь, пуская въ ходъ локти, черезъ толпу, опрокидывая одного, давя другаго, чтобъ самому придти первому къ столу и съѣсть лучшій кусокъ. При этой мысли слезы навернулись на моихъ глазахъ и я разразился бы громкими рыданіями, если бы послѣднія слова отца не показали мнѣ доброе сердце и великодушіе, за которыя такъ страстно я любилъ его. Онъ понялъ мое возбужденіе, остановился посреди улицы и крѣпко поцѣловалъ меня.
-- Бѣдное дитя, прости меня, что я такъ рано открылъ тебѣ глаза на темныя стороны жизни. Я забылъ, что тебѣ двѣнадцать лѣтъ и что все тебѣ кажется въ розовомъ цвѣтѣ. У меня разстроены нервы, я дурно сплю, все думаю о томъ великомъ, рѣшительномъ шагѣ, который ты долженъ сдѣлать. Пойми, я не желаю развить въ тебѣ ни эгоизмъ, столь ненавистный мнѣ, ни гордость, эту сугубую глупость; мое единственное сердечное желаніе -- видѣть тебя первымъ, чтобъ ты могъ принести пользу своимъ роднымъ, друзьямъ, согражданамъ, нашей великой родинѣ и всему человѣчеству.