-- Это очень просто. Французская армія непобѣдима: она побьетъ пруссаковъ, войдетъ въ Берлинъ, заключитъ миръ и нашъ долгъ возрастетъ до милліарда, проценты съ котораго будемъ платить мы: сначала я, потомъ ты, и такъ все наше потомство до скончанія міра.

Нужно было быть великимъ геніемъ, имѣть взглядъ Тьера, чтобы рискнуть на другую гипотезу. Люди съ обыкновеннымъ умомъ, вродѣ меня, вѣрили слѣпо въ превосходство нашихъ генераловъ, солдатъ, пушекъ, ружей и митральезъ. Мой шуринъ, Бонафипоръ, не будучи глупцомъ, утверждалъ, что ничто не въ состояніи противиться ярости французовъ.

-- Поставьте меня,-- говорилъ онъ,-- съ моею ротой передъ баттареей съ какими угодно усовершенствованными орудіями. Я скажу только два слова: "Въ штыки!" Они бросаются, прокалываютъ канонеровъ, заклепываютъ пушки или поворачиваютъ ихъ противъ непріятеля, и дѣло кончено. Ничего нѣтъ труднаго?

Бѣдный малый! Онъ говорилъ такъ потому, что такъ думалъ, а думалъ такъ потому, что видѣлъ это собственными глазами болѣе двухъ разъ. Его самонадѣянность раздѣляло все семейство. Барбара такъ мало сомнѣвалась въ побѣдѣ, что, выслушивая передаваемыя нами извѣстія, она скрестила руки и вскричала:

-- Какое счастіе! Можетъ быть, наконецъ, произведутъ въ слѣдующій чинъ моего бѣднаго брата!

Онъ былъ теперь только капитаномъ, и это въ сорокъ лѣтъ.

5 августа депеши изъ Вейсенбурга повернули мои мысли въ другую сторону: въ первый разъ я подумалъ о домахъ французскаго Эльзаса, оскверненныхъ нѣмецкими солдатами.

Наши бѣдствія слѣдовали одно за другимъ въ теченіе всего августа, какъ удары молніи въ грозу. Было тамъ и много славнаго, напримѣръ, Гравелотское сраженіе, но слава еще не спасеніе. Нельзя было уже не сознаться, что наша армія побѣждена, и если еще допускали, что счастье поворотится, я не имѣлъ права скрывать отъ себя извѣстное, жестокое, унизительное происшествіе -- вторженіе. Непріятель распоряжался мастерски въ нашихъ восточныхъ департаментахъ; нѣмецкія арміи нагло попирали ногами священную почву, которую мой дѣдъ защищалъ съ оружіемъ въ рукахъ и полилъ своею кровлю. Печальный день, сто разъ предсказанный старымъ патріотомъ, наступилъ. Развѣ мнѣ нечего дѣлать? Я размышлялъ объ увѣщаніяхъ старика, объ его послѣдней волѣ, о данныхъ мною обѣщаніяхъ, объ условіи, которое онъ заключилъ отъ моего имени и которое было высѣчено на его надгробномъ камнѣ.

Правда, я уже не молодъ, мнѣ сорокъ четыре года; но моему дѣду было сорокъ два, когда онъ отправился въ 1814 г. сражаться съ союзною арміей. Кромѣ того, я еще легокъ, а также крѣпокъ, какъ никогда. Не приходится ссылаться ни на слабость, ни на негодность. Не буду ли я освобожденъ въ качествѣ отца семейства? Да, безъ сомнѣнія, по закону, но не во мнѣніи храбраго человѣка, который убѣжалъ изъ Лонси, оставивъ дома шестерыхъ дѣтей и два экю въ пять франковъ въ шкафу. Что бы ни случилось со мной, я былъ увѣренъ, что мой маленькій мірокъ въ безопасности.

Однако, я еще колебался; я долго не рѣшался. Какъ большинство французовъ временъ имперіи, я мало-по-малу пересталъ интересоваться общественнымъ благомъ. Человѣкъ, который мастерски распоряжался нами неограниченно, нашими средствами и нашими силами и который за то гарантировалъ намъ спокойствіе и собственность, былъ единственнымъ виновникомъ этой войны: развѣ онѣ не былъ обязанъ благополучно окончить ее, подъ своею личною отвѣтственностью, съ арміею, которую онъ организовалъ по своему, онъ, насчетъ способностей котораго мы колебались? Я не представляю это заключеніе ни лучшимъ, ни героическимъ; но, увы, милліоны французовъ разсуждали въ это время совершенно законно по моему. Сколько людей, способныхъ носить оружіе, говорили себѣ между 15 іюля и 1 сентября 1870 г.: "Это ссора Вильгельма съ Наполеономъ; пусть они ее рѣшатъ какъ знаютъ!"