-- Хорошо, пускай это правда. Но если ты все видѣла, почему ты не вернула меня съ половины дороги? Ты одобряешь меня или, по крайней мѣрѣ, прощаешь?
Она повернула меня въ себѣ, посадила въ ногахъ нашей постели, взяла мои руки въ свои, устремила на меня пристально свои прекрасные глаза и заговорила съ нѣжностью, почти торжественно:
-- Дорогой мой мужъ, я не только жена, но я француженка!! Я выучилась любить отечество, любя тебя; твой бѣдный дѣдъ заставилъ меня понять, что оно должно быть для меня также дорого и, если бы это было возможно, еще дороже тебя. Ты никогда не забывалъ этихъ уроковъ истиннаго гражданина, а я тѣмъ болѣе, Пьеръ! Человѣка, который исполняетъ свой долгъ, не извиняютъ, даже не поздравляютъ; ему говорятъ: "ты на хорошей дорогѣ; иди!" Если бы я стала увѣрять тебя, въ моментъ подобной разлуки, что я довольна или спокойна, ты мнѣ не повѣрилъ бы, и ты былъ бы правъ. Я боюсь, какъ ты боялся въ первый разъ, когда нѣмецкія бомбы сверкали вокругъ тебя, но я поступаю такъ же, какъ будешь потомъ поступать и ты, мой возлюбленный. Я не поддаюсь. Наше дѣло правое, оно свято; оно изъ такихъ, за которыя одинаково хорошо -- побѣдить или умереть. Собери же все твое мужество. Если ты вернешься, на что я твердо надѣюсь, я буду любить тебя еще сильнѣе, чѣмъ прежде; это будетъ дѣло чрезвычайной важности. Если же ты не вернешься, я сдѣлаю что-нибудь самое высокое и самое похвальное: я буду жить, чтобы воспитывать нашихъ дѣтей въ благоговѣніи къ ихъ отцу, въ любви къ родинѣ и поклоненіи свободѣ. Мы согласны? Да. Теперь отправляйся; пощадимъ другъ друга отъ сожалѣній, которыя разслабляютъ человѣка. Тебѣ нужны всѣ твои силы, мой солдатъ, и мнѣ также. Клянусь, что раньше пяти часовъ я не пролью ни одной слезы!
Она присутствовала, не нахмурясь, при моемъ одѣваніи, обняла вмѣстѣ со мною нашихъ дѣвочекъ въ ихъ комнатѣ, мальчиковъ, которые собирали грибы подъ дубами парка, и проводила меня на станцію, давши мнѣ твердымъ голосомъ нѣсколько маленькихъ порученій къ своему брату. Въ послѣднюю минуту она испытывала сильное искушеніе проводить меня дальше и доѣхать до Курси. Но она не чувствовала себя достаточно увѣренною въ себѣ или, можетъ быть, во мнѣ и, крѣпко поцѣловавъ меня два раза въ щеку, убѣжала и исчезла.
На фабрикѣ я позвалъ къ себѣ всѣхъ старшихъ, одного за другимъ, и, не открывая имъ моихъ намѣреній, говорилъ о довольно долгой поѣздкѣ, о возможной перемѣнѣ хозяина, о полной власти, которую будетъ имѣть хозяйка, если случится несчастіе. Работа шла очень хорошо, хотя война похитила у насъ людей болѣе сильныхъ. Наше рабочее населеніе ограничивалось почти все стариками, женщинами и дѣтьми, но заказы получались постоянно, въ сырыхъ произведеніяхъ недостатка не было, бассейнъ въ Алье давалъ намъ уголь въ изобиліи, только отправки болѣе не были ни регулярны, ни вѣрны.
При возгласѣ кондуктора: "Курси! поѣздъ стоитъ пять минутъ!" единственный вагонъ открылся и я замѣтилъ, какъ оттуда выскочилъ господинъ высокаго роста, лѣтъ подъ семьдесятъ, съ совершенно сѣдою головой и бородой, но очень ловкій для своихъ лѣтъ и дородности. Онъ держалъ въ рукѣ своей билетъ и бросился къ выходу съ такою стремительностью, что толкнулъ меня въ проходѣ. Онъ бросился ко мнѣ на шею, зовя меня: "Пьеръ, дорогой Пьеръ!" -- и я заплакалъ, обнимая его. Это былъ Басе.
-- Куда ты?-- спросилъ онъ меня.
-- На границу. А ты?
-- Я тоже. И, разъ я тебя поймалъ, я тебя не оставлю. Въ дорогу!
-- А твой билетъ?