-- Я заплачу по прибытіи.
-- А твой багажъ?
-- У меня его нѣтъ. Мы, американцы, путешествуемъ руки въ карманахъ.
Онъ вошелъ со мной въ вагонъ и я имѣлъ время разспросить его обо всемъ. Старость его, повидимому, не утомляла. Его фигура, немного потолстѣвшая, но крѣпкая и плотная, казалось, была сдѣлана изъ однихъ костей и мускуловъ. Глаза блестѣли подъ бѣлыми бровями, зубы сверкали подъ бѣлоснѣжными усами; цвѣтъ лица, однообразно-красный, указывалъ на сангвиническій темпераментъ, укрѣпленный жизнью на открытомъ воздухѣ. Коротко остриженные волосы образовали густую щетку; короткая и свѣтлая на щекахъ борода оканчивалась остроконечно, какъ у козла. Фуражка изъ сѣраго сукна съ козырькомъ лакированной кожи, платье пыльнаго цвѣта, зашнурованныя ботинки изъ желтой кожи, съ грубыми и тяжелыми подошвами, фланелевая рубашка и фальшивый коленкоровый воротничекъ составляли весь его нарядъ; дорожная сумка изъ чернаго сафьяна замѣняла ему багажъ.
-- Мы, американцы, -- говорилъ онъ; -- мы бросаемъ свое бѣлье, когда оно грязно, и замѣняемъ его новымъ; это экономія въ стиркѣ.
-- А! въ самомъ дѣлѣ, такъ ты уже гражданинъ Америки?
-- Нѣтъ, дорогой мой, невозможно! Мнѣ только надо было подписать бумаги, вотъ въ чемъ дѣло. Я пробовалъ десять разъ, двадцать, сто разъ: перо у меня всегда падало изъ рукъ. Ты не можешь себѣ представить, до какой степени эта глупость или, лучше сказать, слабость раздражала меня, я бѣсился на самого себя. Теперь...
-- Теперь?
-- Ну, да теперь я къ этому привыкъ. Если бы было написано, что господа нѣмцы переломаютъ мнѣ кости, кусочки ихъ останутся, все-таки, французскими.