Я не понималъ ея словъ и робко спросилъ:
-- Что ты говоришь?
Она плакала, нервно вздрагивая.
-- Ничего, ничего не осталось. Я даже не могу похоронить его тѣло, омыть его слезами! Когда умеръ твой дѣдушка Уссе, горе было сильно, но, по крайней мѣрѣ, мы могли похоронить его какъ слѣдуетъ. Да, къ тому же, онъ былъ старъ и болѣнъ; я во время его болѣзни свыклась съ мыслью о его смерти. А, вѣдь, этотъ скрылся въ одну минуту, здоровый, крѣпкій, веселый, не оставивъ по себѣ даже и слѣдовъ на пескѣ. Ты видѣлъ, онъ бѣжалъ на пожаръ, какъ на какой-нибудь праздникъ. Я даже не помню, поцѣловалъ ли онъ насъ, когда уходилъ?
-- Да, мама,-- отвѣтилъ я не медля, хотя самъ не былъ вполнѣ въ томъ увѣренъ.
Несчастная женщина снова сѣла, посадила меня къ себѣ на колѣна и прижала мою голову къ своей груди.
-- Ты, вѣдь, не зналъ его, и потому не можешь понять, что мы потеряли,-- продолжала она глухимъ, подавленнымъ голосомъ.-- Я одна только знаю все величіе его души, глубину его любящаго сердца. Ты видишь, онъ пожертвовалъ жизнью для спасенія посторонняго человѣка. Умереть, вѣдь, минута... а сколько онъ при жизни сдѣлалъ добра! Какъ я любила его... о! какъ любила... милый, безцѣнный!
Такъ баюкала меня мать до самаго разсвѣта, изливая предо мной свою горечь и нѣжность, не возвышая голоса, безъ отчаянныхъ жестовъ и бурныхъ вспышекъ. Она разсказала мнѣ всю свою счастливую жизнь, хвалила терпѣніе, кротость, нѣжность, предупредительность потеряннаго мужа. Все было сказано такъ спокойно и я самъ слушалъ съ такимъ спокойствіемъ, что время отъ времени провѣрялъ себя, дѣйствительно ли насъ постигло такое страшное горе. Но одно слово разъяснило, наконецъ, все.
-- Въ концѣ-концовъ, какъ хочешь,-- сказала она,-- это его долгъ. Вспомни его послѣднія слова здѣсь. Онъ долженъ былъ умереть за другихъ, и мы должны остаться одни. Я не знаю, заплатятъ ли намъ добромъ когда-нибудь тѣ, ради которыхъ онъ обрекъ себя на смерть, на все равно. Поступай, какъ онъ; по ступай такъ, какъ приказываетъ тебѣ долгъ.
Около восьми часовъ утра, въ сопровожденіи бабушки и дяди Жозефа, пришелъ дѣдушка "патріотъ"; старики, казалось мнѣ, постарѣли на двадцать лѣтъ. Старинный доброволецъ армейскаго виттенбургскаго полка не плакалъ. Онъ хорошо владѣлъ собою, что замѣтно было по его измѣнившемуся лицу. Поцѣловавъ насъ, онъ обратился съ утѣшительнымъ привѣтствіемъ къ моей матери: