-- Этотъ день траура, дочь моя, великій день! Поступки мужества и самопожертвованія, все равно, что бы ни случилось, не должны быть предметомъ слезъ! Не плачутъ, вѣдь, о солдатахъ, убитыхъ непріятелемъ, а мы потеряли человѣка, умершаго на полѣ чести; онъ оставляетъ по себѣ добрую память и слава его поступка отразится на имени, которое я ему... которое вы... которое сынъ...
Добрый старикъ не зналъ, какъ окончить составленное по дорогѣ утѣшеніе. Страшныя, подавляемыя до сихъ поръ рыданія огласили комнату. Онъ бѣгалъ по залѣ крича: "Мой дорогой сынъ, мой бѣдный Дюмонъ, я никогда больше не увижу тебя!" Бабушка, тихонько плакавшая всю дорогу отъ Лони, набросилась на своего мужа.
-- Вы надорвете себѣ грудь,-- сказала она старику.-- Сами довели сына до такого печальнаго конца. Я васъ предупреждала сто разъ, что, благодаря вашимъ принципамъ и примѣрамъ, у меня не останется ни одного сына. Ваши сыновья сумасброды! Вы вбили имъ въ голову, что ихъ жизнь принадлежитъ всѣмъ, только не ихъ женамъ и дѣтямъ. Вотъ два несчастныхъ существа, оставленныя на произволъ судьбы, благодаря героизму. Кто ихъ будетъ теперь содержать? Они бѣдны, а привычки у нихъ широкія.
Мать хотѣла ей что-то возразить на это, но она не дала ей:
-- Оставь, пожалуйста. Я хочу только сказать, что пока я жива, и мать и сынъ всегда будутъ имѣть поддержку въ старомъ домѣ въ Лони. Къ несчастію, я не могу сдѣлать для тебя и половины того, что дѣлалъ мнѣ сынъ. О, милое дитя, гдѣ ты теперь?!
Болѣе практическій умъ, чѣмъ мой, несмотря на огорченіе, обратилъ бы вниманіе на наше матеріальное положеніе. Но я, какъ всѣ дѣти, не знавшіе никогда недостатка, не понималъ этого и, кромѣ того, слишкомъ былъ огорченъ, чтобы ощущать какое-нибудь другое горе. Напротивъ, дядя Бернаръ повторялъ нѣсколько разъ подрядъ, что онъ только потому обращался къ отцу, что считалъ его богатымъ, что покойный Дюмонъ просилъ его самъ не стѣсняться денежными одолженіями, поэтому онъ знаетъ, что ему теперь слѣдуетъ предпринять.
Къ вечеру всѣ дяди съ ихъ семьями были въ полномъ сборѣ, за исключеніемъ дяди винодѣла въ Ліонѣ. Ихъ размѣстили по всему дому, рабочіе охотно уступили свои помѣщенія, а сами расположились спать на стружкахъ.
А въ три часа пополудни пришелъ Басе, весь въ золѣ, черный отъ дыма, и объявилъ, что между обломками найденъ трупъ отца. Его узнали только по каскѣ; тѣло все обуглилось и представляло безформенную сплошную массу. Честный малый спрашивалъ, желаетъ ли мать взглянуть на эти жалкіе останки? Она тотчасъ же отвѣтила, какъ бы предвидѣла вопросъ:
-- Нѣтъ, Бассе, благодарю васъ. Образъ моего мужа запечатлѣнъ у меня въ глубинѣ сердца; я вѣчно буду представлять его себѣ высокимъ, прекраснымъ, гордымъ, улыбающимся, т.-е. такимъ, какимъ я знала его и какимъ уходилъ онъ вчера.
Эта разсудительная женщина, всегда тихая и сдержанная, невольно вздрогнула, узнавъ, что второю жертвой пожара былъ самъ испанецъ. Его тѣло вполнѣ сохранилось отъ огня подъ обрушившеюся на него каменною переборкой. Мать приходила въ негодованіе при мысли, что спасеніе негодяя было причиной нашихъ бѣдствій.