Иногда случалось, что импровизированный профессоръ, введя насъ въ свои мастерскія, былъ совершенно неспособенъ къ методическому изложенію. И тогда директоръ самъ дѣлалъ подробныя указанія.

Я легко удержалъ за собой мѣсто перваго ученика въ классѣ, гдѣ преподавателями были сорокъ самыхъ почетныхъ лицъ города, тѣ, которыя усыновили меня и въ продолженіе пяти лѣтъ давали мнѣ средства къ жизни. Я сдѣлался любимцемъ всего города.

Наши наглядные уроки по четвергамъ мы излагали письменно въ тотъ же вечеръ или на другой день утромъ и г. Матцельманъ отправлялъ ихъ тотчасъ же по назначенію.

Работы распредѣлялись по достоинству и тогда ремесленникъ, купецъ или какое другое лицо, читавшее лекцію, приглашало къ себѣ воспитанника на завтракъ или обѣдъ въ ближайшее воскресенье. Первымъ по работамъ въ большинствѣ случаевъ былъ я, и въ теченіе короткаго времени пресытился этими городскими угощеніями.

Но самыя лучшія вещи имѣютъ свою дурную судьбу, какъ говорятъ. Случилось и со мной такъ: г. Симоне потребовалъ меня къ себѣ во второе воскресенье іюня 1845 г.,-- не думайте, для того, чтобъ угостить меня всласть вареньями и наградить вѣнкомъ изъ цвѣтовъ.

Три дня до этого онъ водилъ насъ по своей фабрикѣ, безъ всякаго плана показывая прежде уже изготовленныя вещи, а затѣмъ самый матеріалъ въ его первоначальномъ видѣ, и при этомъ оставался упорно глухъ ко всѣмъ вѣжливымъ замѣчаніямъ директора. Даже слѣпой замѣтилъ бы, что этому человѣку хотѣлось, чтобъ мы вышли изъ его владѣній еще съ меньшими понятіями, чѣмъ вошли туда, и онъ охотно бы заперъ дверь передъ нашимъ носомъ, но не смѣлъ.

Мои товарищи вышли оттуда такими растерянными и озадаченными, что едва могли набросать нѣсколько страницъ. Но я хорошо зналъ заведеніе и давно, мало-по-малу собирая матеріалъ, готовился исполнить то, что въ моихъ глазахъ было дѣломъ честнымъ; поэтому мнѣ оставалось только вынуть изъ моей папки всѣ замѣтки, такъ же строго и точно составленныя, какъ знаменитыя записи генеральныхъ штатовъ. Я съ полною откровенностью, свойственною 17-ти лѣтнему честному юношѣ, высказался о самомъ фабрикантѣ, фабрикѣ и несчастной тарелкѣ въ пять су.

Эти тарелки дѣлались старымъ способомъ изъ плохо вымѣшанной глины, дурно муравлены. Глазурь трескалась, кухонный жиръ входилъ въ эти трещины и придавалъ посудѣ неряшливый, отталкивающій видъ. Фабрика была устроена дурно, вредна для здоровья, безъ всякихъ необходимыхъ приспособленій, рабочими силами были только руки и ноги, что являлось прямымъ преступленіемъ передъ человѣчествомъ. Двѣсти несчастныхъ обоего пола и различнаго возраста получали скудный заработокъ и почти даромъ губили и силы, и здоровье. Поэтому ихъ стачки и бунты казались мнѣ вполнѣ законными.

Я надѣялся, что желѣзныя дороги убьютъ промышленность, основанную единственно на дешевизнѣ труда, но, тѣмъ не менѣе, указалъ на необходимость нѣкоторыхъ реформъ на фабрикѣ. Въ концѣ я сказалъ: "Чистой прибыли ежегодно сто тысячъ франковъ, за исключеніемъ текущаго счета". Эта цифра, съ давнихъ поръ признанная всѣмъ городомъ, не была произвольнымъ моимъ вымысломъ: дюжина стоила 2 франка, а продавалась по три, ежегодно въ количествѣ ста тысячъ дюжинъ. И я не безъ злорадства утверждалъ это, потому что г. Симоне сердился каждый разъ и протестовалъ, когда кто-нибудь говорилъ ему, что онъ получаетъ 100,000 франковъ ежегоднаго дохода.

Я предсталъ предъ нимъ блѣдный, но не менѣе рѣшительный, чѣмъ человѣкъ, обреченный на съѣденіе львамъ. Я не могъ ожидать хорошаго пріема послѣ всего написаннаго мною. Когда я вошелъ въ его кабинетъ, большую, мрачную комнату, онъ большими шагами ходилъ по ней- на бюро лежала раскрытая моя тетрадь.