Несчастная женщина остановила меня:
-- Что сдѣлано, то сдѣлано, -- сказала она, слабо улыбнувшись.-- Ничего не выиграешь, откладывая нужное объясненіе. Не помню, я гдѣ-то читала, что непредвидѣнное объясненіе бываетъ самое мудрое. И ты, можетъ быть, не зная самъ того, поступилъ умно.
Она говорила долго въ томъ же тонѣ, отрывисто, съ лихорадочною поспѣшностью отвѣчала на мои вопросы, а замѣтивъ слезы, навернувшіяся на моихъ глазахъ, разсмѣялась искусственнымъ смѣхомъ.
Ея нервное возбужденіе сообщилось и мнѣ. Я видѣлъ ея страданіе, но мнѣ хотѣлось скорѣе мучить ее, чѣмъ успокоить. Въ продолженіе этого безконечно длиннаго часа я инстинктомъ любящаго, ревниваго сына замѣтилъ, что чувства матери какъ бы замерли въ ней. Она была только женщиной, притомъ, самой непонятной изъ нихъ.
Катерина, между тѣмъ, не возвращалась, хотя могла бы уже десять разъ сходить туда и назадъ, такъ какъ новый складъ Басе находился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ насъ; заболталась съ кѣмъ-нибудь, или Басе хотѣлъ опередить ее и задержалъ на время.
Онъ позвонилъ, я отперъ ему дверь, онъ сталъ меня цѣловать то въ одну, то въ другую щеку.
-- Мой милый Пьеръ, наконецъ-то я увидѣлъ тебя! Славный день! Вашъ покорный слуга, госпожа Дюмонъ! О, это прекрасный день, прекрасный!...
Это вступленіе напоминало мнѣ комическую оперу. Басе, между прочимъ, расположился въ нашей скромной гостиной, положилъ свою новую шляпу на маленькій столикъ, разложилъ фалды своего великолѣпнаго сюртука на колѣна и надвинулъ манжеты на руки, затянутыя въ сѣрыя лайковыя перчатки.
Мать чуть замѣтно улыбалась; казалось, къ ней воротилось обычное спокойствіе, только ея восковыя руки дрожали слегка. Она непринужденно обмѣнивалась съ гостемъ любезностями, затѣмъ, безъ видимаго волненія, обратилась къ прежнему подмастерью, сдѣлавшемуся теперь значительнымъ подрядчикомъ:
-- Господинъ Басе, Пьеръ отвѣтилъ вамъ поспѣшно, не посовѣтовавшись даже со мной, потому что дѣло требовало неотложнаго рѣшенія.