Не смѣйтесь надо мной; я признаюсь, что былъ счастливъ во время этого невиннаго развлеченія. Надо вамъ пояснить въ свое оправданіе, что помимо гимнастики меня влекли туда сердечные интересы. Двоюродная внучка г. Дюссо первенствовала, какъ царица, на нашихъ классическихъ торжествахъ. Она была высокая блондинка, съ продолговатымъ лицомъ, тонкими правильными чертами,-- настоящая модель для рисунковъ. Ея тонкая, какъ рюмочка, талія (вы понимаете, что я говорю современнымъ той эпохѣ языкомъ) казалась еще длиннѣй отъ остроконечнаго корсажа. Я вѣрилъ, что она пятью или шестью годами была старше меня, но въ моихъ глазахъ она была еще очаровательнѣе.
У восемнадцатилѣтнихъ мальчиковъ по большей части бываютъ самыя нелѣпыя увлеченія; моя Дульцинея обладала чудными голубыми глазами и ловко ими дѣйствовала. Она видѣла мое смущеніе и пускала въ ходъ всевозможное позволительное кокетство, увлекая бѣдное мое сердце. Дѣтскія увлеченія не влекутъ за собой послѣдствій; ихъ можно возбудить и поддерживать.
Обворожительная Маргарита рисовалась передо мной, не думая о причиняемомъ вредѣ. Увѣренная, что всегда найдетъ себѣ партію, благодаря наслѣдству дяди, она кокетничала, не задумываясь, и потѣшалась надо мной, какъ кошка надъ мышью. Ея пріемъ удался: профессоръ, въ котораго она мѣтила, сдѣлался одною изъ важныхъ ничтожностей Сорбонны и института; но въ ожиданіи я сдѣлался басней города.
Но больше всего бѣсила меня Барбара. Она завербовала себѣ между учениками коллегіи нѣсколькихъ поклонниковъ, благодаря своей веселости, остроумію и даже злости; ея гримаски и чудные плутовскіе глазки заставляли забывать ея некрасивую наружность. Я не могъ понять этой загадки, раздражавшей меня отчасти. Я научился рисовать и, рисуя портретъ маленькой провансалки, всегда роковымъ образомъ покушался сдѣлать ей маленькіе рожки, пробивающіеся въ волосахъ, и остроконечные уши. Въ моихъ глазахъ она была фавномъ. Я сколько разъ говорилъ ей это, подъ страхомъ, что она выцарапаетъ мнѣ за то глаза. Но она удовлетворялась, называя меня этрурійскимъ горшечникомъ или старымъ этрусскомъ, на что я, конечно, не обижался. Ахъ, если бы хозяинъ разрѣшилъ мнѣ подражать древнимъ сосудамъ, что такъ плохо поддѣлываютъ въ Англіи! Но все та же строгость господствовала у насъ на фабрикѣ. Небьющіяся тарелки продавались у насъ по 5 франковъ за дюжину и спросъ на нихъ не прекращался, но, тѣмъ не менѣе, г. Симоне по привычкѣ говорилъ еще:
-- Дѣти, все спасеніе въ тарелкѣ за 5 су!
Преобразовывая фабрику, зданія старались сплотить ближе другъ къ другъ. Новыя зданія сооружались богатымъ подрядчикомъ Басе, по планамъ зятя-инженера. Полторы оставшіяся десятины были сданы кирпичнику, также какъ и часть пласта огнеупорной глины, на выгодныхъ для фабрики условіяхъ. За удачное окончаніе этого дѣла мнѣ прибавили 25 франковъ въ мѣсяцъ, такъ что въ Турени не находилось никого другаго, получавшаго жалованье 1,500 франковъ въ моемъ возрастѣ.
Хозяинъ предоставилъ мнѣ наблюденіе надъ печами, у меня было много свободнаго времени и денегъ, и я злоупотреблялъ и тѣмъ, и другимъ, такъ какъ вполнѣ предоставленъ былъ самому себѣ. Добрая матушка говорила такъ: "надо дать повеселиться молодежи". Катерина, мой менторъ въ юпкѣ, передала бразды правленія достойной преемницѣ. Старые мои товарищи, Огюстъ Пулярдъ и Жанъ Бонафипоръ, жили въ пансіонѣ далеко отъ Курси: одинъ -- въ Парижѣ, у знаменитаго Гурона Лассе, другой -- въ вилль-вельской коллегіи. Дюссо просваталъ Маргариту блестящему профессору Гарбеціеру и распродавалъ теперь въ Парижѣ свои сокровища, чтобъ одарить племянницу. Словомъ, у меня оставался лишь одинъ надзиратель, г. Матцельманъ, самый снисходительный и занятый изъ всѣхъ.
Первая забава, которую я позволилъ себѣ, была покупка билета на право охоты. Я велъ слишкомъ казарменную жизнь на фабрикѣ, мускулы мои ослабѣли и мнѣ необходимо требовались упражненія. Ружье отца было годно, но охотничья собака Плутонъ доживала послѣдніе дни. Волей-неволей мнѣ пришлось отправиться къ знаменитому господину Робике, президенту клуба Бадульяровъ. Это былъ 45-ти лѣтній холостякъ, получившій отъ отца, президента палаты, огромное состояніе, которое прокутилъ, хотя одними процентами могъ жить совершенно свободно. Въ ожиданіи сомнительныхъ наслѣдствъ отъ тетки, упорно продолжавшей жить, и двухъ совершенно здоровыхъ кузеновъ, онъ не слылъ за разорившагося человѣка. Расходы свои онъ не уменьшалъ: жилъ то охотой, то въ долгъ, благодаря терпѣнію поставщиковъ и провинціальному добродушію.
Онъ принялъ меня утромъ, въ воскресенье, въ изящномъ костюмѣ у себя въ кабинетѣ, увѣшанномъ чубуками, ружьями и набитыми чучелами. Онъ былъ добръ, какъ подобаетъ принцу, великодушно подарилъ мнѣ собаку, пріученную къ охотѣ, и пригласилъ въ первое воскресенье ноября пріѣхать на открытіе охоты.
Въ этомъ клубѣ засѣданія происходили на открытомъ воздухѣ; я встрѣтился съ лучшими весельчаками Курси и скоро съ ними сошелся. Тамъ былъ старикъ-докторъ, два нотаріуса, одинъ дворянинъ безъ профессіи, судейскій писарь; у кого были собаки -- приводили ихъ, но за то ужь каждый обязательно приносилъ съ собой бутылку вина съ изряднымъ кускомъ говядины. Запасы дѣлились братски, также какъ и дичь.