А я какъ скотина отвѣчалъ ей:
-- Такъ дай мнѣ поскорѣе бульону.
Это показалось ей совершенно естественнымъ, и она накормила и напоила меня. Четыре дня я хорошо чувствовалъ себя, но затѣмъ снова повторился приступъ лихорадки; я переживалъ одинъ изъ тѣхъ кризисовъ, послѣ которыхъ человѣкъ или умираетъ, или быстро поправляется. Но все кончилось благополучно. 20 ноября докторъ сказалъ Барбарѣ:
-- Онъ спасенъ, m-elle, и честь его выздоровленія принадлежитъ скорѣе вамъ, чѣмъ мнѣ.
Меня каждый день переносили въ гостиную, освѣжали мою комнату и постель. Въ первый день, лежа на мягкой кушеткѣ передъ каминомъ, я впервые подумалъ о матери. Барбара затруднилась отвѣтить мнѣ, а Катерина старательно перебирала складки своего, чернаго траурнаго платья. Но умный молодой докторъ вмѣшался въ дѣло самъ и сталъ разсказывать, какъ матушка изнемогала отъ собственнаго недуга и моей болѣзни и умерла послѣ двухдневныхъ страданій.
Онъ справедливо положился на эгоизмъ выздоравливающаго, потому что первымъ моимъ словомъ было:
-- Матушка такъ любила меня! Возможно ли, что она умерла, когда я такъ опасно былъ боленъ?
О, я никогда не простилъ бы себѣ этихъ глупыхъ, жестокихъ словъ, дорогая, кроткая мученица, еслибъ у меня не было впереди цѣлой жизни, чтобъ благословлять и оплачивать тебя!