Она говорила спокойно, уверенно, гладя рукой стриженую голову Володи.
От ее спокойствия, от теплой ласки Володя оживал. Каждое ее слово вливало в него бодрость, возвращало радость.
— Правда? — спросил он. — Как я рад! А я так боялся...
Потом вдруг с тревогой в голосе добавил:
— А если что-нибудь случится? Задержка или авария?
— Ну, какая может быть задержка! Даже самая серьезная авария, какая у нас была, задержала нас всего на шесть суток. А у нас запас кислорода не меньше чем на пятнадцать-двадцать суток. Да еще мои химические материалы. И всего-то нам осталось пути не больше чем на пятнадцать дней. Пустяки, мой дорогой! Успокойся, Володюшка! Спать нужно.
Когда Володя, совсем успокоенный, заснул, Малевская спустилась в нижнюю камеру и рассказала Марееву о происшедшем. Он был чрезвычайно огорчен.
— Я не думал, что он такой впечатлительный. Я должен признаться, в порядке самокритики, что сделал непростительную глупость, заговорив о кислороде в его присутствии. Можно было предвидеть, что он поймет... Никогда не прощу себе этого!
— Да, Никита. Мне очень жаль, но я тоже ничего не могу придумать для твоего оправдания. Тем более, что для твоих опасений остается все меньше оснований: впереди всего пятнадцать суток пути.
Внимательно проверяя легкость разворачивания нового, только что поставленного на козлы барабана с проводом, Мареев сказал: