— Возвращайся поскорей, Никита! — голос Брускова сразу упал. — Мне нужно с тобой поговорить...
— Хорошо, хорошо... Сейчас...
Он скоро вернулся и сел на стул возле гамака Брускова.
— Может быть, отложим, Мишук? Тебе нужен покой...
— Нет, нет... Мне совсем хорошо... Слушай, Никита... Я поступил очень дурно... Прости меня... как начальник и как товарищ...
— Не надо говорить об этом, Мишук, — мягко сказал Мареев. — Успеем...
— Нет, надо, Никита... Я много думал... Я уже давно не сплю... Я понял: это было похоже на бегство... Оставить вас — значит внести деморализацию, повлиять на вашу стойкость, на ваше мужество... Это было проявлением высшей степени эгоизма, почти предательством. Как я мог так упасть?!
— Ну, не волнуйся, Мишук, дорогой мой... Это уже все в прошлом, далеком прошлом... Забудем...
— Если бы можно было забыть, Никита!.. А расход, кислорода, вызванный моим поступком!
Он глухо застонал, закрыв глаза, точно испытывая непереносимую физическую боль.