— Еще бы не слышать! — проворчал Мареев, с ожесточением перелистывая Володину книжку.
— Вот тебе и Шекспир! — отозвался Брусков. — А славный мальчуган, право! — прибавил он, улыбаясь. — Ему сколько может быть? Тринадцать, наверное... Самые заячьи годы. Неискоренимо, должно быть, заячье племя на веки вечные. Замечательный мальчишка!
— Вот повозишься с ним, когда самим туго придется, тогда и восхищайся, — все еще недовольно сказал Мареев.
— Отчего не повозиться? Я готов! Да ведь все равно сделать ничего нельзя. Это тебе, сам говоришь, не «Челюскин».
— Задал задачу мальчишка! — продолжал, хмуря брови, Мареев. — Ведь что теперь его мать переживает1 И что с ней будет, когда узнает, где он!
— Ну, Никита, не надо так... — сказала примиряюще Малевская, усаживаясь возле него. — Михаил прав, надо принимать факт, как он есть, раз невозможно его изменить. Жаль, конечно, его мать, но ясно, что мальчик будет уже с нами до конца.
— Вот это-то и обидно! Создаст такой мальчишка факт, — говорил, успокаиваясь понемногу, Мареев, — а три взрослых человека должны преклониться перед ним. Вот что обидно!
Мареев взглянул на круглые стенные часы:
— Однако, уже ровно двадцать два часа. Моя вахта кончилась еще полчаса назад. Идем, Нина, тебе заступать.
И Мареев поднялся, как бы показывая этим, что дальнейший разговор о неожиданном пассажире он продолжать не намерен.