Они спустились в нижнюю камеру снаряда.
Камера представляла усеченный конус, высотой около двух с половиной метров, с вершиной, обращенной вниз. На полу два таких же мотора, что и в верхней камере. Между моторами, в центре круглого пола, возвышался конусовидный аппарат из массивных стальных деталей. Сквозь его вершину, начинаясь у самого потолка возле верхнего люка, уходила вниз толстая стальная штанга. Рядом с ней свешивались с потолка еще две такие же штанги, длиною по два метра каждая. При прохождении небольших подземных пустот эти штанги могли, автоматически навинчиваясь друг на друга, выдвигаться вперед, нащупывая снаряду опору и поддерживая его движение в пустоте. К круглой стене камеры был прикреплен распределительный щит с рубильниками, кнопками, выключателями для управления механизмами и аппаратами снаряда.
Дальше по стене размещались приборы, помогающие ориентироваться в окружающей среде и направлении снаряда. Тут были: новейший, чрезвычайно чувствительный глубомер Нефедьева, дающий показания о движении снаряда по вертикали с точностью до одного сантиметра; автоматический указатель и регулятор направления, не позволяющий снаряду уклоняться от раз заданного ему направления; разнообразные автоматические и самозаписывающие измерители плотности и твердости встречающихся на пути горных пород, их температуры, влажности, радиоактивности. Все эти приборы, а также доски и шкафчик с инструментами были свободно подвешены, и, в случае перемены направления снаряда из вертикального в наклонное или горизонтальное, они без затруднения принимали нужное положение. Лишь моторы и конус опорных штанг были наглухо прикреплены к своим основаниям. В сущности, эти моторы являлись индивидуальными электроприводами бурового аппарата, его составной частью. Вместе с ним они меняли СЕое положение в пространстве.
Сейчас работал лишь один мотор, наполняя помещение низким гудением; другой находился в резерве на случай аварии первого. С гулом мотора смешивались шорохи, скрипы и негромкий скрежет, доносившиеся из-под пола. Это работали боковые ножи из сплава «коммунист» и мощный тупоносый бур. Под давлением колонн и тридцатипятитонной тяжести снаряда они вгрызались в окружающие породы. Пол камеры сотрясался мелкой дрожью, и ее сейчас же почувствовали Мареев и Малевская, когда спустились в нижнюю камеру из шаровой каюты.
— А знаешь, Никита, — сказала Малевская, наклоняясь к счетчику оборотов мотора, — если в течение шестисеми месяцев непрерывно испытывать дрожание пола, эта непременно отразится на наших ногах: им не поздоровится...
— Да, пожалуй, ты права, Нина, — озабоченно ответил Мареев, беря со столика, прикрепленного к стенке, вахтенный журнал. — Мы этого не предусмотрели, и надо будет что-нибудь придумать для уничтожения или хотя бы частичной нейтрализации этой неприятности... Ну, записи я успел сделать как раз к тому моменту, когда состоялось эффектное появление мальчика... А! Как тебе нравится? — усмехнулся Мареев. — «Смена»! Передай ему, говорит, опыт... Опыт, которого у нас самих еще кот наплакал... Негодный мальчишка! По существу, стоило бы не ухаживать за ним, а хорошенько отодрать за уши.
— Да... ему придется зарабатывать этот опыт самому. Бедный глупыш! Мне его жаль... Принимаю.
— Сдаю, — ответил Мареев и стал читать последние записи в вахтенном журнале: — «19 декабря, 22 часа, с момента отправления снаряда — 1 сутки и 4 часа, числа оборотов мотора 320, скорость хода по аппарату Стаксена — 14,5 метра в час, направление вертикальное, расстояние от поверхности земли по глубомеру Нефедьевз 1468 метров...»
Малевская, переходя от одного прибора к другому, следила за правильностью записей, подтверждая каждую из них отрывистыми словами:
— Так... есть... так... 1479,5 метра, — поправила она последнюю запись Мареева. — Ты не учел, Никита, время, которое ушло на маленькую драму в каюте, — прибавила она, улыбаясь.