Волна веселья захватила и Брускова. Забыв про свою болезнь, с покрасневшими ушами и блестящими глазами, он схватил оказавшуюся под рукой стеклянную колбу и, стуча по ней изо всех сил ложкой, заорал диким голосом что-то, отдаленно напоминающее боевую ирокезскую песню. Его неудержимо тянуло присоединиться к пляске.
Дикая песня Брускова, рев оркестра из репродуктора, звон колбы, хохот, крики и топанье ног слились в какую-то сумасшедшую какофонию. Откуда-то, возле полога над гамаком Малевской, сквозь шум и грохот едва пробивался тихий звон, но никто не обращал на него внимания.
У Малевской пронеслось в голове: «Что мы делаем?.. Мы все как будто взбесились!..» Но мысль промелькнула, и Малевская вновь закружилась в сумасшедшем танце.
— Еще! Еще!.. — задыхался Володя, багрово-красный, с безумно расширенными глазами.
«Вечер танцев» продолжался со все возрастающей энергией.
Неожиданно громкий крик врезался в общий шум:
— Что вы делаете?! Вы с ума сошли!
Все замерло в каюте. Оркестр как раз в это мгновение сделал паузу. Резкий и тревожный звон наполнил шаровую каюту. Три пары глаз — горящих, почти безумных — устремились на Мареева, показавшегося в люке.
Внезапная мысль промелькнула в голове Мареева.
— Кислород! — закричал он. — Жидкий кислород протекает!