Одним прыжком Мареев очутился посреди каюты.
— Вниз! Вниз! — кричал он. — Скорее в нижнюю камеру!
Он почти сбросил Малевскую и Володю по лестнице, схватил Брускова, как ребенка, на руки и бегом снес его к ним. Потом он опять взлетел в шаровую каюту и сбросил за собой люковую крышку. Сорвать со стены газовую маску и натянуть ее на голову было делом одной секунды.
Под непрерывный тревожный звон Мареев быстро осмотрел аппарат климатизации. Там все было в порядке. Тогда он бросился к лестнице и взбежал в верхнюю камеру. И вдруг, как молния, сверкнуло воспоминание:
«Брусков говорил... что-то разбилось при падении снаряда...»
Он лихорадочно осматривал один за другим баллоны с жидким кислородом.
— Вот!
На третьем баллоне оказалась длинная, извивающаяся трещина. В одно мгновение он закрыл ее широкой тугой полосой из каучука. Потом спустился в шаровую каюту, достал из лабораторного шкафчика бунзеновскую горелку и, поставив ее на столик, зажег спичку. Спичка вспыхнула ярким, ослепительным пламенем, и едва Мареев успел поднести ее к открытой горелке, как почувствовал на руке сильный ожог: в насыщенном кислородом воздухе спичка сгорела целиком в одно мгновение. Из горелки с воем вырвался тонкий и длинный — почти до середины каюты — язык голубоватого пламени. Пламя продержалось несколько минут и начало спадать. Затихал тревожный звон аппарата климатизации. Тогда Мареев потушил горелку и поспешно сбежал вниз, в буровую камеру, плотно закрыв за собой люковую крышку.
Малевская и Володя лежали на полу, с трудом дыша, бледные, измученные, с закрытыми глазами. Брусков спал, раскинув руки; он задыхался и тихо стонал. Сквозь перевязку проступала кровь...
Моторы пели низкими голосами свою размеренную песню. Шуршала порода за стальной оболочкой снаряда. Тихо скрежетали внизу коронка и ножи, врезаясь в мягкий, податливый песчаник. Снаряд уверенно и невозмутимо продолжал свой путь.