Дед ждет внучек да старуху -- не дождется; нет как нет! Дед и говорит сам себе: "Да что за лукавый! Не приглянулся ли и жене парень чернявый? Сказано: от нашего ребра не ждать нам добра; а баба все баба, хоть и стара!" Вот так мудро размысливши, встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился богу, да и поплелся в дорогу. Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки -- точно спят; только у одной кровь, как та алая лента, полосой на лбу видна, а у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так изувечена, что и узнать нельзя. Дед зарыдал не на шутку, целовал их, миловал да слезно приговаривал.
И долго бы проплакал, да слышит: в лесу шумит, трещит -- идет Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге -- в деревянном сапоге, костылем подпирается, сам страшно ухмыляется. Схватил деда и давай бить; насилу бедный вырвался да убежал домой. Прибежал, сел на лавку, отдохнул и говорит: "Эге, над нами строить штуки! Постой, брат, у самих есть руки... Языком хоть что рассуждай, а рукам воли не давай. Мы и сами с усами! Задел рукой, поплатишься головой. Видно тебя, Верлиока, не учили сызмала пословице: делай добро -- не кайся, а делай зло -- сподевайся[411]! Взял лычко, отдай ремешок!" Долго рассуждал дед сам с собою, а, наконец, наговорившись досыта, взял железный костыль и отправился бить Верлиоку.
Идет-идет и видит ставок[412], а на ставке сидит куцый селезень. Увидал деда селезнь и кричит: "Так, так, так! Ведь я угадал, что тебя сюда поджидал. Здоров, дед, на сто лет!" -- "Здорово, селезень! Отчего же ты меня поджидал?" -- "Да знал, что ты за старуху да за внучек пойдешь к Верлиоке на расправу". -- "А тебе кто сказал?" -- "Кума сказала". -- "А кума почем знает?" -- "Кума все знает, что на свете делается; да другой раз еще дело и не сделалось, а кума куме уж о том на ухо шепчет, а нашепчутся две кумы -- весь мир узнает". -- "Смотри, какое диво!" -- говорит дед. "Не диво, а правда! Да такая правда, что бывает не только с нашим братом, а водится и промеж старшими". -- "Вот что!" -- молвил дед и рот разинул; а потом, опомнившись, снял шапку, поклонился куцему селезню и говорит: "А вы, добродею[413], знаете Верлиоку?" -- "Как, как, как не знать! Знаю я его, кривого".
Селезень поворотил голову на сторону (сбоку они лучше видят), прищурил глаз, поглядел на деда, да и говорит: "Эге! С кем не случается беда? Век живи, век учись, а все дурнем умрешь. Так, так, так!" Поправил крылья, повертел задом и стал учить деда: "Слушай, дедушка, да учись, как на свете жить! Раз как-то вот тут на берегу начал Верлиока бить какого-то горемыку. А в те поры была у меня за каждым словом поговорка: ах, ах, ах! Верлиока потешается, а я сижу в воде, да так себе и кричу: ах, ах, ах!.. Вот он, управившись по-своему с горемыкою, подбежал ко мне, да, не говоря худого слова, хвать меня за хвост! Да не на таковского напал, только хвост у него в руках остался. Оно хоть хвост и невелик, а все-таки жаль его... Кому свое добро не дорого? Говорят же: всякой птице свой хвост ближе к телу. Верлиока пошел домой, да и говорит дорогою: "Постой же! Научу я тебя, как за других заступаться". Вот я и взялся за ум и с той поры -- кто бы что ни делал, не кричу: ах, ах, ах! а все придакиваю: так, так, так! Что же? И житье стало лучше, и почету от людей больше. Все говорят: "Вот селезень -- хоть куцый, да умный!" -- "Так не можешь ли ты, добродею, показать мне, где живет Верлиока?" -- "Так, так, так!" Селезень вылез из воды и, переваливаясь с боку на бок, словно купчиха, пошел по берегу, а дед за ним.
Идут-идут, а на дороге лежит бечевочка и говорит: "Здравствуй, дедушка, умная головушка!" -- "Здравствуй, бечевочка!" -- "Как живешь? Куда идешь?" -- "Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу; старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были такие хорошие -- на славу!" -- "Я твоих внучек знала, старуху поважала[414]; возьми и меня на подмогу!" Дед подумал: "Может, пригодится связать Верлиоку!" -- и отвечал: "Полезай, когда знаешь дорогу". Веревочка и поползла за ними, словно змея.
Идут-идут, на дороге лежит колотушка, да и говорит: "Здравствуй, дедушка, умная головушка!" -- "Здравствуй, колотушка!" -- "Как живешь? Куда идешь?" -- "Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу. Подумай: старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были на славу". -- "Возьми меня на подмогу!" -- "Ступай, когда знаешь дорогу". А сам думает: "Колотушка и впрямь поможет". Колотушка поднялась, уперлась ручкой о землю и прыгнула.
Пошли опять. Идут-идут, а на дороге лежит желудь и пищит: "Здравствуй, дед долгоногий!" -- "Здравствуй, желудь дубовый!" -- "Куда это так шагаешь?" -- "Иду Верлиоку бить, когда его знаешь". -- "Как не знать! Пора уж с ним расплатиться; возьми и меня на подмогу". -- "Да чем ты поможешь?" -- "Не плюй, дед, в колодезь -- достанется водицы напиться; синица не велика птица, да все поле спалила. А еще говорят: мал золотник, да дорог; велика Федора, да дура!" Дед подумал: "А пускай его! Чем больше народу, тем лучше", и говорит: "Плетись позади!" Какое -- плетись! Желудь так и скачет впереди всех.
Вот и пришли они в густой, дремучий лес, а в том лесу стоит избушка. Глядят -- в избушке никого нет. Огонь давно погас, а на шестке стоит кулиш[415]. Желудь не промах -- вскочил в кулиш, веревочка растянулась на пороге, колотушку положил дед на полку, селезня посадил на печку, а сам стал за дверью. Пришел Верлиока, кинул дрова на землю и стал поправлять в печке. Желудь, сидя в кулише, затянул песню: "Пи... пи... пи! Пришли Верлиоку бить!" -- "Цыц, кулиш! В ведро вылью", -- крикнул Верлиока. А желудь не слушает его, знай свое пищит. Верлиока рассердился, схватил горшок да бух кулиш в ведро. Желудь как выскочит из ведра, щелк Верлиоку прямо в глаз, выбил и последний. Верлиока кинулся было наутек, да не тут-то было -- веревочка перецепила его, и Верлиока упал. Колотушка с полки, а дед из-за дверей, и давай его потчевать; а селезень за печкой сидит да приговаривает: "Так, так, так!" Не помогли Верлиоке ни его сила, ни его отвага. Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.