AT 1137 (Ослепленный одноглазый великан). Наряду с многочисленными сказками этого типа на европейских языках в AT учтены только турецкие и индийская. Между тем еще дореволюционный этнограф Н. В. Остроумов в статье "Одисеев Полифем" в киргизских сказках" (сб.: "Средняя Азия", 1910, вып. III, с. 61--64) указал на широкое бытование сказок об ослепленном циклопе у казахов и других восточных народов России. Русских вариантов -- 16, украинских -- 17, белорусских -- 7. Сюжет известен по памятникам античной литературы: "Одиссея" Гомера (песнь IX), "Метаморфозы" Овидия (кн. XII, Телемак у Полифема), "Сатирикон" Петрония (гл. 43). Первые западноевропейские литературные обработки сказок типа "Полифем" относятся к эпохе средневековья. Известен древнейший сюжет и нартским сказаниям народов Кавказа, и тюркскому героическому эпосу ("Книга моего деда Коркута"). У некоторых тюрко-монгольских народов он поныне бытует в разных жанровых формах -- сказочной и легендарной. Из многочисленных исследований отметим: Hackman O. Der Poliphemsaga in der Volksüberlieferung. Helsingfors, 1903; Poliwka G. Nachtrage zur Poliphemsaga. -- Archiv für Religionswissenschaft. Berlin, 1900, I, S. 305--336; Wesselski, S. 254--256; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. М.; Л., 1974, с. 589--601. Вслед за В. Гриммом, образ Полифема Афанасьев, придерживаясь мифологической теории, толковал как символ мирового глаза (Поэт. воззрения, II, с. 698--701). В большинстве полных сказочных вариантов "Полифема" герой вместе с товарищами попадает к циклопу; тот пожирает товарищей героя, который его ослепляет и уходит от него под брюхом барана или надев на себя баранью шубу. Последнего эпизода в сказке сборника Афанасьева нет. Она представляет характерную для славянского фольклора разновидность сюжета типа 1137, в котором героем, ищущем беды, выступает одинокий кузнец, а олицетворением беды-лиха -- высокая одинокая женщина. В двух ипостасях -- мужской и женской -- фигурируют циклопы не только в славянском, но и в тюркоязычном фольклоре. Эпизод с золотым топориком, к которому пристала рука кузнеца, является традиционным для сказок типа "Полифем", но отсутствует в "Одиссее" Гомера. Однако, как видно из "Сатирикона" Петрония, этот эпизод приключений Одиссея, входил в иную, чем гомеровская, известную в античном мире версию сказания о Полифеме.
[417] Охапку, вязанку ( Ред.).
[418] Съела ( Ред.).
[419] Записано в Новгородской губ.
AT 735 A (= 332 F*. Горе). Сказки этого типа широко бытуют только у восточнославянских народов. Изредка встречающиеся в польских, словацких, латышских, башкирских и некоторых других сборниках сказок соседних с восточными славянами народов, сказки о Горе, вероятно, сформировались в восточнославянской народной среде. Русских вариантов -- 24, украинских -- 26, белорусских -- 10. Есть определенная внутренняя связь между восточнославянскими сказками о Горе, а также сходными с ними сказками о двух долях ( AT 735 -- см. следующий текст) и традиционными песнями восточных славян о Горе, о Доле. На основе своеобразного сплава разных жанров устного творчества была создана "Повесть о Горе-Злочастии" (XVII в.). Исследования: Сонни А. Горе и Доля в народной сказке. Киев, 1906; Потебня А. Н. О Доле и сродных с нею существах. -- В сб.: Древности. Труды Московского Археологического Общества, 1867, т. I, вып. 2, с. 153--196; его же: О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914; Веселовский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха. -- Сборник ОРЯС, АН, 1889, т. 46, No 6, с. 173--260; 1891, т. 93, No 6, с. 167--183; его же: Несколько новых данных о народных представлениях о Доле. -- Этногр. обзор., 1891, No 2, с. 20--28. XI. Историко-типологическому изучению сказок о Горе посвящены статьи Ю. И. Юдина "Типология героев бытовой сказки" (Русский фольклор, т. XIX. Вопросы теории фольклора. Л.: Наука, 1979, с. 49--64) и Р. Г. Назирова "Шаманский бубен и запертое горе" (Фольклор народов РСФСР Уфа: Башкирский ун-т, 1983, с. 11--18). Р. Г. Назиров рассматривает русский сказочный сюжет в аспекте стадиального развития мифологии и фольклора разных народов мира. Сказка "Горе" сборника Афанасьева характерна для восточнославянской фольклорной традиции ярким бытовым колоритом, драматизмом изображения горестной судьбы крестьянина-бедняка и острой социальной направленностью.
[420] Однажды, как-то ( Ред.).
[421] Место записи неизвестно.
AT 735 (Две доли) + 735 A ( 322 F. Горе). Такая контаминация сюжетов нередко встречается в сказках трех восточнославянских народов. Сказки о двух Долях бытуют преимущественно в Восточной Европе. Они встречаются (в самостоятельном виде и в тех же контаминациях, что и в восточнославянских сказках) в сказках ряда неславянских народов СССР (например, Башк. творч., I, No 28). Русских вариантов -- 21, украинских -- 21, белорусских -- 8. Данный текст, как и предыдущий, замечателен красочностью изложения и социальной заостренностью сюжета.
В сноске Афанасьев привел вариант начала сказки: "Жили-были два брата-рыбака. Один богатый, другой -- чуть не убогий! У богатого завсегда все верши рыбой полны, с вечера поставит, а к утру целый воз увезет; а бедному коли попадутся две-три плотички -- и то славо богу! "Что за чудо! -- думает он про себя, -- уже не ходит ли брат по ночам на реку, да не ворует ли мою рыбу? Дай-ка я его изловлю". Взял плеть, пошел на реку и лег под лодку. Послышался ему ночью плеск на воде; вылез из-под лодки, глядь -- кто-то в братнину сеть рыбу загоняет. "Кто ты?" -- спрашивает рыбак. -- "Я -- Доля твоего брата, гоню ему рыбу". -- "А где же моя Доля?" -- "Твоя Доля ленивая, вверх брюхом на камне лежит да песни поет (да в гусли играет); оттого ты и беден!" Рыбак бросился к камню и давай стегать свою Долю плетью..."
[422] Записано в селе Гаврилове (Никольское) Лукояновского уезда Нижегородской губ. В. Яшеровым. В первом издании сказка не была напечатана по цензурным соображениям. В. И. Чернышев в статье "Цензурные изъятия из "Народных русских сказок Афанасьева" (Советский фольклор, 1935, No 2--3, с. 306--315) сопоставил печатный текст Афанасьева с рукописью В. Яшерова, которая раньше хранилась в архиве ВГО, но ныне утрачена, и установил, что Афанасьев подверг малограмотную запись собирателя значительной стилистической правке. Вместе с тем из цензурных соображений он устранил из числа действующих лиц священника, выступающего в не совсем благовидной роли.