Изданіе "Вечеровъ" приписываютъ Новикову; но есть обстоятельства, которыя заставляютъ сомнѣваться въ томъ. Мы знаемъ, что съ именемъ Новикова связывали даже изданіе "Парнасскаго Щепетильника", издателемъ котораго онъ никогда не былъ; слѣдовательно, показаніями словарей и каталоговъ надобно пользоваться осторожно. Приписывать "Вечера" Новикову могли на томъ основаніи, что второе изданіе этого журнала вышло отъ Типографской Компаніи. Но, судя по указаніямъ, которыя встрѣчаемъ въ предисловіи къ "Вечерамъ" и по взгляду этого изданія на сатиру, взгляду, который нисколько не соотвѣтствуетъ убѣжденіямъ Новикова, трудно повѣрить, чтобъ "Вечера" издавались именно имъ, тѣмъ болѣе, что въ то же самое время Новиковъ уже издавалъ "Живописца".
Въ объявленіи объ изданіи "Вечеровъ" сказано: "Мы, благодаря "Бога, насущный хлѣбъ имѣемъ, и пишемъ для того, что намъ писать очень захотѣлось. Тугъ нѣтъ ни корыстолюбія, ни худаго намѣренія, а меньше всего авторскаго высокомѣрія. Мы всѣ составляемъ небольшое общество. Сіе общество вознамѣрилось испытать, можетъ ли благородный одинъ вечеръ въ недѣлѣ не играть ни въ вистъ, ни въ ломберъ, и сряду пять часовъ въ словесныхъ наукахъ упражняться? Многіе изъ насъ о томъ уже начали сомнѣваться. И какъ таковыя мнѣнія въ свѣтскихъ бесѣдахъ весьма прилипчивы, такъ опасно, чтобъ и всѣ мы сею мыслею не заразились, и тѣмъ бы паши труды не пресѣклись. Читатели! ежели вамъ полюбятся наши сочиненія, "желайте, чтобы не совершились наши подозрѣнія и чтобы вподлинну всему человѣческому роду въ томъ не утвердиться, что благорожденный человѣкъ цѣлый вечеръ безъ игры пробыть не можетъ" {Ч. 1. Стр. 6--7.}. Сатирическихъ статей въ "Вечерахъ", сравнительно съ несатирическими, мало; одинъ изъ корреспондентовъ этого журнала называетъ его издателей людьми смирными и скромными {Ч. 2. Стр. 126.}. Сами издатели, соглашаясь, что оба рода сочиненій: и сатирическія и любовныя -- похвальны, признаются, что въ ихъ журнальныхъ листахъ сатиръ встрѣтишь меньше, нежели другихъ сочиненій, и "сіе не для того (продолжаютъ они), чтобъ мы писать сатиръ не умѣли; пороки осмѣивать не весьма-трудно, но исправить ихъ мудрено" {Ч. 2. Стр. 130.}.
Вотъ еще любопытный отзывъ одного изъ корреспондентовъ "Вечеровъ": "Знаете ли (говоритъ онъ), что я всегда заводилъ чернильное "знакомство съ господами издателями журналовъ? Повѣрьте мнѣ, что это правда; много моихъ писемъ во "Всякой Всячинѣ"... Однимъ слоевомъ, сколько въ Россіи ни выходило журналовъ, то во всѣхъ есть что-нибудь мое, хотя не сочиненія, то по-крайней-мѣрѣ мысли мои были писаны не знаю кѣмъ. Вообразите же, какъ я обрадовался, будучи страстнымъ охотникомъ до журналовъ, что вдругъ принесли ко мнѣ цѣлую кучу листовъ... Отгадайте, за какіе листы я прежде всѣхъ принялся? За ваши "Вечера", затѣмъ, что изображеніе сатира въ заглавіи вашего журнала мнѣ много обѣщало. Итакъ я "Вечера" началъ читать прежде, нежели "Живописца"; но если вы любите правилу, то могу сказать, что сатиръ вашъ только-что смѣется и осмѣхаетъ, а не кусаетъ и не язвитъ, какъ въ нынѣшнее или, не помню, въ которое-то время, многіе вздумали, что пасквили суть сатиры высокаго слога и достойны удивленія и похвалы. Однако критиковать никого я не намѣренъ" {Ч. 2. Стр. 235--6.}. Письмо это было отголоскомъ старыхъ журнальныхъ споровъ о значеніи сатиры и, очевидно, было направлено противъ мнѣній, высказанныхъ въ "Трутнѣ".
Если сатиръ "Вечеровъ" не больно кусался, то нельзя было пожаловаться въ этомъ отношеніи на "Живописца". Это былъ лучшій журналъ екатерининскаго времени; его обличительная сатира высказывалась съ неослабною энергіею и облекалась иногда въ формы истинно-художественныя; отъ многихъ ея изображеній вѣетъ дѣйствительною жизнью. Успѣхъ "Живописца" былъ полный, что доказывается многими его изданіями; просвѣщенные люди встрѣтили его съ сильнымъ участіемъ.
Въ первой части "Живописца" напечатано слѣдующее письмо: "Господинъ сочинитель "Живописца"! Сочиненія твои мнѣ весьма нравятся; но не тѣмъ, чѣмъ они нравятся другимъ, т. е. не слогомъ, а содержаніемъ. Какая мнѣ нужда въ красотѣ слога? Провались краснорѣчіе, ядомъ лести напоенное! Я ненавижу тѣхъ краснорѣчихъ разскащиковъ, которые, обольщая слухъ, обманываютъ насъ, а люблю въ писателѣ лучше всего доброе сердце и истинную любовь къ отечесгву... Сказать ли тебѣ? Читая твой листокъ, я плакалъ отъ радости, что нашелся человѣкъ, который противъ господствующаго ложнаго мнѣнія осмѣлился говорить въ печатныхъ листахъ. Великій Боже! Услыши моленіе осмидесятилѣтняго старика, къ счастію нашему продли дни премудрыя Государыни... Но сказать ли тебѣ, другъ мой, ты многихъ вооружилъ противъ себя, тебя злословятъ: такъ-то возстаютъ тѣмъ людямъ, которые говорятъ правду!... Не сердись за то, что люди испорченныхъ нравовъ тебя поносятъ; другъ мой! тебѣ это такую же честь дѣлаетъ, какъ и то, что честные люди благодарятъ тебя". Подъ письмомъ этимъ подпись: "Осмидесяти лѣтній старикъ" {Ч. I. стр. 51--53. (1-го издан.)}.
Особенно-замѣчательно, что статьи "Живописца" пришлись но народному вкусу и расходились въ разныхъ слояхъ русскаго общества; вотъ какъ свидѣтельствуетъ объ этомъ предисловіе къ пятому изданію "Живописца":
"Благосклонное принятіе первымъ четыремъ изданіямъ этого труда "моего ободрило меня приступить къ пятому. Еслибъ я былъ самолюбивъ, то скорый сей расходъ "Живописцу" неотмѣнно поставилъ бы на счетъ достоинства моего сочиненія; но, будучи о дарованіяхъ своихъ весьма умѣреннаго мнѣнія, лучше соглашаюсь вѣрить тому, что это сочиненіе попало на вкусъ мѣщанъ нашихъ; ибо у насъ тѣ только книги третьими, четвертыми и пятыми изданіями печатаются, которыя симъ простосердечнымъ людямъ, по незнанію ихъ чужестранныхъ языковъ, нравятся. Люди же, разумы свои знаніемъ французскаго языка просвѣтившіе, полагая книги въ число головныхъ украшеній, довольствуются всѣми головными уборами, привозимыми изъ Франціи, какъ-то: пудрою, помадою, книгами и проч. Въ подтвержденіе сего моего мнѣнія служатъ тѣ книги, кои отъ просвѣщенныхъ людей никакого уваженія не заслуживаютъ и читаются одними только мѣщанами; сіи книги суть: Троянская исторія, Синопсисъ, Юности честное зерцало, Совершенное воспитаніе дѣтей, Азовская исторія и другія нѣкоторыя. Напротивъ того, книги, на "вкусъ нашихъ мѣщанъ не попавшія, весьма спокойно лежать въ хранилищахъ, почти вѣчною для нихъ темницею назначенныхъ" {То же предисловіе находимъ и при третьемъ и четвертомъ изданіяхъ.}.
О направленіи "Живописца" издатель откровенно высказался на второмъ листѣ этого журнала, въ статьѣ подъ заглавіемъ: "Авторъ къ самому себѣ", гдѣ остроумно осмѣяны тѣ современныя литературныя мнѣнія, которыя враждовали противъ комедіи и сатиры и увлекались поэзіею пастушескою. Обращаясь къ самому себѣ, издатель говоритъ: "ты дѣлаешься авторомъ, ты принимаешь названіе живописца, но не такого, который пишетъ кистью Живописца, перомъ изображающаго наисокровеннѣйшіе въ сердцахъ человѣческихъ пороки. Знаешь ли, мой другъ, какой ты участи себя подвергаешь? Вѣдаешь ли совершенно, какой предлежитъ тебѣ трудъ? Извѣстны ли тебѣ твои свойства и твои читатели? Надѣешься ли всѣмъ имъ сдѣлать угожденіе?.. Бѣдный авторъ! тутъ увидишь ты нравоучителя, почитающаго всѣхъ критиковъ и утверждающаго, что сатиры ожесточаютъ только нравы, а исправляютъ (ихъ) нравоученія. Но читатель ему отвѣтствуетъ: ты пишешь такъ сухо, что я не имѣю терпѣнія никогда читать твои сочиненія. Тамъ сатирикъ описываетъ пороки, язвитъ порочныхъ, забавляетъ разумъ остротою своего сочиненія и приноситъ удовольствіе. Нѣкоторые читатели говорятъ ему: ты забавенъ; я читалъ тебя съ пріятностью, но ты ѣдокъ; я тебя опасаюсь. А прочіе кричатъ: онъ всесвѣтный ругатель! О бѣдный авторъ! Встрѣчается со мною трагическія писатель; онъ сочиняетъ трагедію и говоритъ: комедія развращаетъ только нравы и научаетъ порокамъ, а не исправляетъ оныхъ; такія сочиненія не только что безполезны, но и вредны. Одна трагедія имѣетъ своею цѣлью добродѣтель и научаетъ оной. Какая завидная участь! Но читатель ему отвѣтствуегъ: ежели твоя трагедія хороша, то тогда услаждаетъ она мои чувства и питаетъ разумъ; но однакожь вѣдай, что до сея пищи охотниковъ немного. Писатель комедіи говоритъ: трагедія показываегъ слѣды нравоученія тѣмъ людямъ, которые въ ономъ не имѣютъ нужды; обучать такихъ людей, кои или уже добродѣтельны, или не слушаютъ нравоученія, есть трудъ безполезный. Напротивъ того, комедія пріятнымъ нравоученіемъ и забавною критикою исправляетъ нравы частныхъ людей, язвитъ пороки, не даетъ имъ усиливаться, искореняетъ ихъ; словомъ, изъ всѣхъ театральныхъ сочиненій, одна комедія полезна. Но читатель ему говоритъ: знай, когда ты меня осмѣиваешь, тогда я тебя пересмѣхаю... Но мнѣ еще встрѣчается писатель: онъ сочиняетъ пастушескія сочиненія и на нѣжной своей лирѣ воспѣваетъ златый вѣкъ, говоритъ, что у городскихъ жителей нравы развращены, пороки царствуютъ, все отравлено ядомъ; что добродѣтель и блаженство бѣгаютъ отъ городовъ и живутъ въ прекрасныхъ долинахъ, насажденныхъ благоуханными деревами, испещренныхъ различными наилучшими цвѣтами, орошенныхъ источниками, протекающими кристалловидными водами, которыя, тихо переливаяся по мелкимъ прозрачнымъ камешкамъ, восхитительный производятъ шумъ. Блаженство въ видѣ пастуха сидитъ при источникѣ, прикрытомъ отъ солнечныхъ лучей густою тѣнью того дуба, который слишкомъ три тысячи лѣтъ зеленымъ одѣвается листвіемъ. Пастухъ на нѣжной свирѣли воспѣваетъ свою любовь; вокругъ его летаютъ зефиры и тихимъ дыханіемъ пріятное производятъ ему прохлажденіе. Невинность въ видѣ поднебесныхъ птицъ совокупляетъ пріятное свое пѣніе съ пастушескою свирѣлью, и вся природа въ успокоеніи сему пріятному внимаетъ согласію. Сама добродѣтель въ видѣ прелестныя пастушки, одѣтая въ бѣлое платье и увѣнчанная цвѣтами, тихонько прокрадываетя, (и) вдругъ предъ нимъ показывается. Пастухъ кидаетъ свирѣль, бросается во объятія своея любовницы и говоритъ: цари всего свѣта, вы завидуете нашему блаженству! Г. авторъ восхищается, что двумъ смертнымъ такое могъ дать блаженство, и какъ хотя мысленнымъ не восхищаться блаженствомъ! Ж аль только, что оно никогда не существовало въ природѣ! Творецъ сего блаженства, хотя знаетъ всю цѣну завидныя сея жизни, однакожь живетъ въ городѣ, въ суетахъ сего міра; а сіе, какъ сказываютъ, дѣлаетъ онъ ради двухъ причинъ: первое, что въ нашихъ долинахъ зимою много бываетъ снѣга, а второе, что ежели бы онъ туда переселился, то городскіе жители совсѣмъ позабыли бы блаженство сея жизни. Читатель ему отвѣтствуетъ старинною пословицею: чужую душу въ рай, а самъ ни ногою. Бѣдный авторъ! ты другихъ и себя обманываешь". Увѣрившись, что уже пора въ настоящій просвѣщенный вѣкъ снимать личину съ людей порочныхъ, издатель "Живописца" вознамѣрился быть изобразителемъ наисокровеннѣйшихъ человѣческихъ пороковъ" и предъ началомъ такого труднаго дѣла самъ себѣ даетъ слѣдующій совѣтъ: требуютъ отъ тебя, чтобъ ты въ сей дорогѣ никогда не разлучался съ тою прекрасною женщиною, съ которою иногда "тебя видалъ; ты отгадать можешь, что она называется Осторожность" {Ч. 1, стр. 9--16, 129. (1-го изд.)}.
Сотрудники "Живописца" скрылись подъ вымышленными именами: Пустяковтоптатель, Любопытный зритель, Дворянинъ съ одною душею, Доброхотное сердечко и др. Въ этомъ изданіи встрѣчаемъ, между прочимъ, стихотворенія неутомимаго В. Рубана, который означалъ свое имя и фамилію только начальными буквами.
Довольный успѣхомъ своихъ періодическихъ изданій, Новиковъ въ 1774 году задумалъ издавать новый журналъ: "Кошелекъ". Въ предисловіи къ этому журналу онъ говоритъ: "Двѣ причины побудили меня издавать въ свѣтъ сіе слабое твореніе и посвятить оное отечеству моему: первая, что я, будучи рожденъ и воспитанъ въ нѣдрахъ отечества, обязанъ оному за сіе служить посильными своими трудами и любить оное, какъ я и люблю его... Я никогда не слѣдовалъ правиламъ тѣхъ людей, кои безо всякаго изслѣдованія внутреннихъ, обольщены будучи нѣкоторыми снаружи блестящими дарованіями иноземцевъ, не только что чужія земли предпочитаютъ своему отечеству, но еще, ко стыду цѣлой Россіи, и гнушаются своими соотчественниками, и думаютъ, что Россіянинъ долженъ заимствовать у иностранныхъ все, даже и до характера, какъ будто бы природа, устроившая всѣ вещи съ такою премудростію и надѣлившая всѣ области свойственными климатамъ ихъ дарованіями и обычаями, столько была несправедлива, что одной Россіи, не давъ свойственнаго народу ея "характера, опредѣлила скитаться по всѣмъ областямъ и занимать клочками разныхъ народовъ разные обычаи, чтобъ изъ сей смѣси со" ставить новый, никакому народу не свойственный характеръ, а еще наипаче Россіянину, выключая только тѣхъ, кои добровольно изъ разумнаго человѣка передѣлываются въ несмышленныхъ обезьянъ, и предиставляютъ себя на посмѣшище всея Европы. таковые не только-что не видятъ добродѣтелей, Россіянамъ природныхъ, но еслибы гдѣ оныя: съ ними ненарочно и повстрѣчались, то безъ сомнѣнія отвратили бы "зрѣніе свое, именуя оныя грубостію и невѣжествомъ". Другой причины издатель не объясняетъ, чтобъ при первомъ знакомствѣ съ читателями "обойтись сколько возможно миролюбивѣе"; во но духу статей, напечатанныхъ въ "Кошелькѣ", видно; что Новиковъ, вооружась колкою сатирою, выступилъ съ этимъ изданіемъ на защиту русской народности противъ крайнихъ иноземныхъ вліяній. И въ другихъ журналахъ слышался повременимъ подобный же протестъ; по "Кошелекъ" избралъ эту задачу исключительною своею цѣлью. Самое названіе журнала уже указываетъ на такое его направленіе. "Долженъ бы я (говоритъ издатель) объяснить читателю моему причину избранія заглавія сего журнала, по сіе теперь оставляю, а впредь усмотритъ онъ сіе изъ Превращенія русскаго кошелька во французской, которое сочиненьице здѣсь помѣщено будетъ". Такого сочиненія не встрѣчаемъ въ настоящемъ журналѣ; но приведенная сейчасъ замѣтка намекала на введеніе кошельковъ, которые привязывались къ парикамъ, и другихъ французскихъ модъ, за что дорогою цѣною расплачивались кошельки русскихъ петиметровъ. Негодуя на превращеніе нѣкоторыхъ русскихъ молодчиковъ во французскихъ обезьянъ", журналъ Новикова съ горькой ироніей высказываетъ: "О когда бы силы человѣческія возмогли, дабы ко просвѣщенію Россіянъ возвратить и прежніе ихъ нравы, погубленные введеніемъ кошельковъ въ употребленіе!" {Стр. 47.}