Дѣло сдѣлано -- пять, шесть дней переѣзда, а потомъ уже. И... И этотъ яркій свѣтъ придаетъ людямъ еще больше изящества. Боже, какъ подумаю о томъ, что впереди предстоитъ, такъ тоска сжимаетъ мою грудь. Но зачѣмъ же это такое грубое насиліе и только сознаніе, что еще впереди четыре дня, успокаиваетъ меня, четыре дня о, какое огромное разстояніе. Гдѣ то далеко-далеко отъ меня онъ. Зачѣмъ онъ, къ чему, когда душа моя всѣмъ существомъ протестуетъ противъ. Развѣ онъ мой противникъ, какъ и я не знаетъ, что это затѣяли люди другого класса. Тѣ у которыхъ медъ на устахъ и съ отравой сѣрной кислоты колбы въ рукахъ. Имъ жаднымъ все мало, это имъ надо убить меня, убить во чтобы то ни стало, чтобы я больше не жилъ, нечувствовалъ, чтобы не сознавалъ всей прелести окружающей природы! Юрта, два телка, самъ поджавши ноги калачикомъ, загороженный уголъ съ водой и небо, свѣтлое небо, глядящее въ открытое отверстіе юрты. Вотъ чѣмъ бы я удовольствовался. Козырь (сейчасъ), пикнетъ (поспѣетъ).

30-V. Утро, чудно-прелестное утро. Едва, едва пробиваются лучи солнца, задорно-гортанно перекликаются пѣтухи... Ку... ку... ре... ку! Кричатъ телята, блеютъ овцы, съ синяго неба несется трель жаворонка -- протянулся ударъ колокола и утро встало въ свои права, трава умывается росой. Кукушка степная высчитывающая сколько кому осталось жить, трель бубенчика на шеѣ жеребенка и звонкій топотъ коней, вмѣстѣ съ вдаль безъ конца уходящими пространствами степи, отдаютъ должное утру. Двѣ точки зрѣнія -- общая и частная. Общая, хорошо-бы скорѣе слопать нѣмца, вступилась бы Италія, пали Дарданеллы: частная, какъ бы въ одиночку уйти, мнѣ нѣтъ дѣла до остальныхъ. Когда обѣ они путаются въ головѣ тяжело. Мнѣ какое дѣло выступитъ ли Италія, когда я, вотъ я лично, въ петлѣ? Сколько мукъ, я ни въ чемъ неповинный, ничего отсюда не извлекающій -- Дарданеллы, какъ бы мнѣ пойтти своей дорогой, помимо Дарданеллъ. А обиды, обманъ и насиліе со стороны такихъ же власть и богатство имѣющихъ,-- пропадаетъ моя общая точка и я чувствую, не въ Италіи тутъ сила. Когда на моемъ несчастьѣ люди строятъ счастье, то врядъ ли тутъ есть правда общая, такъ какъ вѣдь я знаю, что и въ то время, когда я отдаю самое драгоцѣнное -- жизнь, продолжается насиліе со стороны такихъ же какъ и я единоплеменниковъ. Нѣтъ надо искать въ другомъ. Идти на частные компромиссы -- кланяться, просить я не могу, остается одно смерть! И уже большинство умерли подъ вліяніемъ этого положенія, они не выдержали, не выявивъ себѣ путей, поплыли по теченію которое и поставило ихъ подъ пули, такого же человѣка, какъ и они. Но что я, что я? Разъ я взялъ на плечо ярмо, чтобы довести до конца ношу испытанія -- "блаженъ претерпѣвшій до конца -- "я долженъ донести ее до конца. Долженъ испытать все! Нужно мириться съ необходимостью".-- Слова моего товарища, который сидитъ думаетъ, мечтаетъ вслухъ "съ необходимостью". Бодрись... что... ты... а... а... товарищъ?)

Товарищъ, знаете ли вы что такое товарищъ?-- На войнѣ это все -- жена, отецъ, мать, предъ товарищемъ ничто, когда отправляешься на смерть -- цѣлуешься, вѣдаешь ему всѣ сокровенныя тайны, адреса, чтобы онъ повѣдалъ тамъ обязательно. Предъ смертью выравниваются лица. И вдругъ она, вдругъ она грозная, тяжелая смерть вопрошаетъ на что ты годенъ. Куда истратилъ прошедшіе годы. Имѣешь ли право умереть, или еще ничего не сдѣлалъ, нѣтъ?

Бр... рр!..

И я уже мирюсь, да пора смириться, пора сказать кончено. Дать отчетъ и умереть. Но умереть надо съ сознаніемъ что умираешь недаромъ. И вотъ я уже подошелъ къ этому вопросу смерти! О, какъ мнѣ тяжело. И я какъ не могу глубоко смотрѣть внутрь себя, а первый газетный листокъ способенъ перевернуть во мнѣ все верхъ дномъ!

30-V. Вечеръ... Но что я, цѣлыхъ четыре дня я могу ѣсть, пить, гулять, какъ я хочу, а не такъ какъ мнѣ прикажутъ и чутствовать четыре дня себя господиномъ, а тамъ дальше, я рабъ, грубое, жестокое сдѣлаетъ свое дѣло, но пока я еще поднимаю голову и кричу -- да здравствуетъ!

31-V. Утро. Дайте мнѣ свободу, дайте возможность сойти на первой станціи и броситься вотъ, вотъ въ эти безъ конца широко -- неоглядныя степи, зачѣмъ вы цѣпью приковали меня и тянете туда, куда я не хочу, зачѣмъ? Иль у васъ нѣтъ сердца. Ваши интересы рынка, мнѣ не нужны, я не нуждаюсь ни въ колоніяхъ, ни въ проливахъ-моряхъ. Къ чему мнѣ тонкія, изящныя ткани, которыя никогда не надѣвалъ, тѣ средства -- деньги, которыхъ никогда не имѣлъ?

Въ этой грязнушкѣ, узенькой, небольшой клѣткѣ товарнаго вагона глядя на мелькавшаго вдалекѣ киргиза -- первобытнаго человѣка, неимѣющаго ни газеты, ни книги, плохо понимающаго по-русски я вдругъ почувствовалъ всю суету моихъ желаній спѣшить, ѣхать затѣмъ, чтобы воткнуть что-то стальное въ грудь такого же, какъ я, мнѣ вдругъ страшно до безумія захотѣлось помѣняться -- ничего не знать, не понимать изъ современнаго жестко-ужаснаго. Балыкъ кои ашай. Киргизъ улыбнулся бы и говорилъ, что хорошо -- "якши, якши".

-- Война, какое ему дѣло до нея -- развѣ онъ не хочетъ жизни, солнца, слушать возгласы-пѣсни жаворонковъ и чувствовать дыханіе весны окружающей природы, Господи, Господи, какъ хорошо и ненавистный шайтанъ городъ съ его изобрѣтеніями пропадаетъ предо мною.

3-VI. Прямо изъ вагона вылѣзли и съ мѣста въ карьеръ продолжается мучительное ученье. Случается въ резервѣ сутки, что совершенно не спавши и прямо на ученье. Часа три, или четыре, подъ палящимъ солнцемъ муштровки, послѣ ученья наступаетъ отдыхъ, часа два, послѣ котораго наступаетъ опять ученье и такъ весь день. А тамъ снова окопы. Въ окопахъ дежуришь всѣ 24 часа -- сутки. Разница между рядовымъ и съ нашивкой здѣсь тоже огромна. Первый все выноситъ на плечахъ, послѣдній ничего не дѣлаетъ. Въ окопахъ все время перестрѣлка. На разстояніи версты отъ непріятеля. Иногда непріятель сыпетъ шрапнелью. Разрывается шрапнель впередъ и въ стороны. Горная, или тяжелая артиллерія та забираетъ вверхъ и оттуда летитъ стремглавъ внизъ отвѣсно. Она, горная, или тяжелая, ставится на ударъ, разрывается силою толчка, а легкая та въ воздухѣ. Если неразорвется, то всѣ кричатъ "Урра затырилась матушка!".