-- Вросились выручать. Засѣли. Сидимъ три дня въ, окопахъ, пострѣливаемъ, хлѣба нѣтъ, къ пулямъ попривыкли, но безъ хлѣба плохо. Вдругъ кричать мою фамилію...-- Пожалуйте-ка вольноопредѣляющій, бумага пришла...
Читаю -- держать зкзаменъ, ѣхать въ свой родной городъ.
-- Господи и сразу передо мною ясно такъ встало все что было дома мать, отецъ, маленькая сестренка и такъ мнѣ вдругъ захотѣлось еще разъ глянуть на нихъ и опять тупое безразличіе замѣнилъ страхъ, что вотъ эти пули проклятыя доконаютъ и не увидишь никого, ничего кромѣ мерзлой, чужой земли... Ползкомъ, ползкомъ изъ окоповъ, вышелъ изъ подъ выстрѣловъ, очутился здѣсь.
Я уже парій жизни ничего не имѣющій, такіе какъ въ древнемъ мірѣ были гладіаторы, ихъ ничего не имѣющихъ посылали закалывать, точно такихъ же ничего не имѣющихъ и они шли движимыя одной жаждой, лишь бы раньше, времени самого не убили, еще нѣсколько дней, часовъ, минутъ прожить въ жизни. Выставляютъ сзади пулеметы по дрогнувшимъ и бьютъ своя, своихъ... Лишь бы прожить лишнихъ...
29-V. Вечеръ... Гдѣ бы я не ходилъ, чтобы я не дѣлалъ, одни мысли въ головѣ, словно чугунныя гири, на плечахъ. Необходимо... Да почему-же необходимо?
И отъѣденные жирные тѣла -- лица встрѣчающихся на станціи господъ и госпожъ, и господинъ-госпожа, раскатывающіеся въ каретѣ съ благообразной улыбкой о, какъ вдругъ они мнѣ становятся ненавистны, вѣдь я могу при счастливой случайности вернуться, приду безъ руки, или безъ ноги и буду сидѣть, какъ сидитъ вонъ тотъ калѣка у забора съ чашкой, у меня нѣтъ ни дома, ни лошадей, мнѣ негдѣ даже было оставить свои вещи и я знаю, что теперь мнѣ ихъ больше, уже не завести никогда, слишкомъ много лѣтъ заводилъ и слишкомъ скоро бросилъ, а онъ этотъ господинъ до конца дней своихъ, все также будетъ разъѣзжать, ласково улыбаться и жирѣть, жирѣть сжимая горло моихъ оставшихся братьевъ пухлой рукой и не давая имъ возможности мыслить, чтобы въ будущемъ они не могли избѣжать точно такой же бойни. Сестра зачѣмъ вы такая здоровая?
30-V. И вотъ я продолжаю сидѣть въ вагонѣ и смотрѣть куда попало. Предо мной еженедѣльный журналъ юморъ. Но на душѣ у меня дѣлается скверно, зачѣмъ къ чему эти размалеванныя физіономіи подписано военный и ничего общаго съ войной неимѣющій, все равно какъ написать подъ бревномъ -- "сіе есть храмъ"'.
Смотрю на ребенка, маленькаго ребенка, онъ машетъ рученками, запихиваетъ пальцы въ ротъ -- и поетъ пѣсенки, коротенькія, отрывистыя пѣсенки -- о жизни, о солнце, о всемъ томъ, что впервые ему улыбнулось.
Да, я кончилъ со всѣми разсчетами дѣлами и со всѣмъ.
Я ѣду. Поѣздъ подхватилъ меня и какъ вѣтеръ песчинку выброситъ, сшвырнетъ, по мановенію чьей то руки, туда, откуда я могу только возвратиться оставивъ только что либо отъ своего тѣла, или совсѣмъ остаться на полѣ брани. Какъ зовутъ ту мѣстность по которой сыпятъ сотни тысячъ пудовъ чугуна люди, чтобы убить себѣ подобныхъ, Какъ? Меня тянетъ рвать, рвать отъ всего того, что я чувствую внутри. Огромно то, что я хочу поднять, да и поднять ли мнѣ. Какъ я обрадовался, когда услышалъ на станціи что велѣли четыре дня флаги вывѣсить.-- "Ужъ не перемиріе ли это? пробурчалъ сосѣдъ, а у меня сердце сильно-сильно застучало и я тяжело сталъ дышать, да развѣ это возможно -- нѣтъ и нѣтъ. Но до коихъ же поръ держаться?