Фельфебель приказалъ было рыть себѣ блиндажъ, а потомъ смиловался, отмѣнилъ.
10-VI. Въ развѣдку. Кто охотникъ? Идемъ человѣкъ тридцать, затаили духъ. Подкрались. Видимъ онъ лежитъ. Отдѣленный бросилъ ручную бомбу, а мы стрѣлять и урра кричимъ.
Австрійцы побѣгли. А мы остановились, оглянулись, смотримъ насъ всего одиннадцать осталось, остальные разбѣжались послѣ выстрѣловъ отъ страха... Рр... ррр... рр! Летятъ птицы, только не тѣ, что несли съ собой привѣтъ человѣку поздравляя его съ весной, нѣтъ а иныя хищныя, гордыя, что твердятъ, о какой то новой мощи человѣка. И сколько ихъ -- одна за другой, цѣлыя десятки... Бу...у...бу...у... бумъ! Мало, еще, еще кричитъ рыжій, но уже горятъ -- деревни, мѣстечки и цѣлые города -- словно факелы -- приносятъ кому то себя въ закланіе, огромное жертвоприношеніе!
12-VI. Облѣпляй дерево. Держись около стволовъ, не различитъ! ишь ты спустился проклятый, сложитъ аппаратъ, а какъ все вывѣдаетъ такъ и дралова, чертова машина! Тамъ въ мѣстечкѣ еще продолжали пьянствовать казаки. Они ухватили за горло еврея, показывай гдѣ водка. Перепуганный еврей разсказалъ, гдѣ хранилась пейсаховка. Разговаривать съ ними не приходится. Въ опустѣвшей деревнѣ казаки пока хозяева, хоть полчаса, да начальники, да не кой какіе, а хозяева -- жизни и смерти всѣхъ ея обитателей.
19-VI. Гонятъ всѣхъ кого захватятъ на улицахъ безъ различія пола и національности,-- отъ пятнадцати до пятидесяти пяти лѣтъ,-- въ окопы. А чтобы не убѣгли, такъ ночью гонятъ въ арестный, гдѣ спятъ и дѣти, и женщины, и мужчины въ повалку. Утромъ выстраиваютъ въ рядъ и гонятъ, рыть траншеи.
-- Покажи сколько время? Еврей вынимаетъ часы. Казакъ выхватываетъ часы изъ рукъ еврея.-- Прощай, это мнѣ на память. Да, эй, ты не хнычь, а то пулю свинцовую въ подарокъ получишь.
5-VII. Говорятъ моментъ, когда ранятъ, запоминается больше всего.-- Огонь разошелся во всѣ концы, перебрасываясь съ мѣста на мѣсто, крутилъ вихремъ и вновь бросался. Духота, жара, мычаніе животныхъ, крикъ -- вопль людей, трескъ горѣвшихъ зданій, рѣзкій свистящій звукъ шрапнели, пѣніе пуль все слилось и я стою ничтожный, ровно песчинка въ вихрѣ, не понимаю, гдѣ начало, гдѣ конецъ всему происходящему.
Все въ моемъ мозгу запечатлѣвается, какъ на фотографической пластинкѣ. Я жалѣю, готовъ плакать, видя какъ падаютъ тихія жилища обитателей -- трещатъ деревья и на минуту останавливаюсь на томъ -- сколько большихъ зданій пропало, гдѣ такъ было хорошо и уютно, но мнѣ не до того, люди хватаютъ другъ друга за горло и жестко, безцѣльно обрушиваются на все то, что доставлено огромной цѣной многихъ поколѣній. Я служитель иного Бога, принужденный взять ружье и итти биться вопреки протеста всего моего существа, потому что иная остальная масса, если я съ ней не согласенъ не дастъ мнѣ житья -- задушитъ сама. Я невольно думалъ вмѣстѣ съ тѣмъ деревенскимъ парнемъ.
Какому богу молятся тѣ страны, гдѣ не бываетъ войны и чье это богатство растрачиваютъ люди, какъ не свое собственное ихъ кровнымъ потомъ пріобрѣтенное? Развѣ у нихъ всего такъ много, что они въ состояніи побросать, растоптать, уничтожить излишки своего собственнаго произведенія, произведенія рукъ человѣческихъ. Развѣ нѣтъ нищихъ, голодныхъ калѣкъ, бездомныхъ. И развѣ человѣкъ уже не царь природы что не можетъ понять, что все то, что создано руками человѣка есть цѣнность, пріобрѣтеніе всего остального человѣчества? Кто околдовалъ людей, выбилъ изъ головы простой ясный смыслъ и заставилъ нести въ жертву себѣ, помимо того, что онъ пріобрѣлъ огромнымъ упорнымъ трудомъ, нѣтъ еще и себя на алтарь жертвоприношенія.
Господи, Господи какъ скорбитъ душа моя, и какъ тяжело мнѣ и какъ великъ лабиринтъ, изъ котораго я не могу выпутаться. А шрапнели рвутся и рвутся, пули выпускаемыя; милліонами насвистываютъ свою арію и вдругъ...