1-VIII. Зачѣмъ онъ поднялъ меня. Зачѣмъ эта масса тѣлъ предо мною. Груда всякихъ -- старыхъ, молодыхъ, уже развалившихся, куда такую махину гонятъ. Бр... рр... скоро ли конецъ этой бойнѣ. Позвольте, вы знаете откуда все это. Зачѣмъ вы это говорите, а докторъ, онъ прямо шлетъ -- говоритъ мнѣ какое дѣло до другихъ болѣзней, слѣпой, глухой не нужны, остальные всѣ нужны...
21-VIII. И вотъ я въ лазаретѣ. Пуля вынута изъ груди Свершилось те, что и должно свершиться, куда дальше толкнетъ меня судьба не знаю.
Можетъ быть выкинетъ за бортъ, какъ ненужную тряпку, можетъ быть еще разъ поставитъ на ноги, но...
Но пока заботъ хлопотъ у кого то полно, а у меня ихъ нѣтъ, нѣтъ совсѣмъ, нѣтъ.
22-8. Утромъ я всталъ, онъ мой врагъ лежалъ рядомъ на койкѣ и предлагалъ мнѣ корку хлѣба -- его черные глаза свѣтились ласково. Кружка чаю, которую я налилъ была безъ всего и онъ жалѣлъ меня..
А этотъ татаринъ, у котораго снарядомъ отбило верхнюю кость черепа и у него отнялась правая рука и нога, пытающійся пѣть, но вмѣсто пѣсни вылетали дикіе, жестокіе звуки. Онъ бралъ выше, выше и казалось безсмысленный звукъ, словно происходилъ не отъ человѣка, но отъ раненаго животнаго. На груди у него болталась ладонка. И понялъ я, что часть общества выпустила другую часть общества, выкинула въ такія формы, условія жизни, отъ которыхъ сама закрыла глаза, уши, что жизнь была такъ скверна, гадка, понялъ, что закрываются глаза, уши когда убиваютъ животнаго, но все-таки животное съѣдаютъ. Да, да, но на животнаго, на звѣря, такихъ инструментовъ не дѣлали, какъ на человѣка, его убивали сразу, а на человѣка такого маленькаго, беззащитнаго было все и пятидесяти пудовые ядра и чемоданы, и воздушные полеты.
-- "Романы, взяли чернилъ.-- "Романы,, письма писать, вчера тащилъ, подтверждаетъ второй татаринъ, а самъ смотрится въ зеркало. Вчера была комиссія, "Давлета" отпустили на полгода на поправку домой.-- "Больно плохо и день и ночь не спавши, ходи, ходи. "Романы" это австрійцы, они, тѣ, съ которыми я долженъ можетъ быть итти еще разъ воевать, а я самъ кто. А Давлетъ уже забылъ все невзгоды и горе похода, и страхъ чемодановъ, домой больше ничего, широкія необъятныя поля и его маленькая избушка. Я вспомнилъ какъ я ѣхалъ по этимъ деревушкамъ, какъ спрашивали меня объ одномъ, скоро что-ли миръ... Какъ печально глядѣли на меня глаза женъ, матерей. Скоро что-ли? Какъ мой-то тамъ безъ ноги, или безъ руки, или совсѣмъ и что это такое и когда будетъ конецъ этой бойнѣ. И зачѣмъ люди допустили такъ и сверху, и съ низу?
Вдаль уходили поля.
И я понялъ одно, что не было человѣка, что не было не хватало у него одного, чтобы отдѣлило его отъ звѣря. Онъ человѣкъ былъ звѣрь, теперь для меня ясно. Мальчуганъ доброволецъ раненый лежалъ рядомъ со мной, Онъ спорилъ изъ за ложки, хотѣлъ доложить доктору, смѣнили его ложку и было потѣшно глядѣть на него. И не разъ, и не два еще люди продѣлаютъ это. Такъ сладка власть, такъ пріятна мечта владѣть всѣмъ міромъ, сто лѣтъ назадъ объявшая Наполеона -- теперь Икса, а черезъ сто лѣтъ еще кого нибудь. И такъ нѣтъ настоящаго твердаго увѣреннаго голоса человѣка, который бы могъ сказать -- "довольно, руки прочь, я уже самъ "человѣкъ". Вижу, какъ прячутся за ширмой практичные люди -- отдѣлываясь, такъ или иначе, какъ выдвигаютъ вмѣсти себя безудержныхъ всегда терпящихъ невзгоды и горе, но -- рвущихся ввысь мечтателей -- неумѣющихъ врать людей! Вижу, какъ торговцы, хитро пожимаютъ руки -- и вся остальная клоака, для которыхъ мутная вода, всегда была и есть необходимая стихія.-- "Дуракъ всегда найдетъ себѣ пулю, но не кусокъ хлѣба!" Вижу, какъ съ ними необходима борьба во всякое время... Они всегда толкаютъ другихъ, ради собственной выгоды и понимаютъ жизнь человѣка, исключительно, какъ матеріалъ съ точки зрѣнія -- какая польза, (какъ отъ матеріала) мнѣ отъ него? Я ставлю точку. Австріецъ подмелъ комнату, онъ раненъ, выздоравливаетъ послѣ операціи.
Онъ хватается за жизнь, какъ можетъ, все таки; онъ здѣсь сытъ, а тамъ, (какъ выпустятъ, Богъ ее знаетъ -- и когда приносятъ газету, читаютъ слова о мирѣ, его лицо сіяетъ -- миръ), а значитъ и свобода.