Работали восемь верстъ отъ передней позиціи окопы, которые приказали кончить въ три недѣли.
Хлѣбъ у нихъ черный, здѣсь что солдатъ ѣстъ во Франціи, то въ Германіи офицеръ не ѣстъ... Хлѣбъ большой смѣси половина картофеля, четверть деревянной муки и четверть хлѣба, да и тотъ разрѣжешь и думаешь -- не то ѣсть, не то на него глядѣть. Утромъ поѣшь -- разъ-два куснешь и все, а къ вечеру надо оставить, съ котелкомъ идти воду горячую съ настоемъ изъ какимъ-то листьевъ пить. Супъ -- немного брюквы, соли, да вода.
Картошку нарочно просили варить не чищенной, съ кожурой -- все погуще. Какъ воронъ крови -- ищешь ты пищи. Больной сидитъ, получаетъ полпорціи. Проситъ: "братцы, проведите меня". Возьмешь его подъ руку, а у него ноги волочатся -- никакъ не согрѣться ему, такъ и погибаетъ.
Писали намъ -- посылали четыре посылки. Получилъ одну, сухари, да видно возлѣ нихъ лежало сало, вытащили обмазаны ровно саломъ, такъ языкомъ полижешь, къ носу подведешь -- пахнетъ.
Самое главное -- ракеты помогаютъ. Хотя вотъ французскія мѣшаютъ. Ляжешь, она все освѣщаетъ. Ждешь, ждешь, когда она кончитъ свѣтить, всѣ жданки поѣшь. Французы въ это время иногда изъ пулеметовъ жарятъ, но онѣ пули, выше насъ.
Голубые глаза, сѣрое лицо, губы, покрытыя бѣлымъ налетомъ, качающаяся походка. Они сидѣли за столомъ, разсказывали и ѣли долго, упорно, много и никакъ не могли наѣсться. Вся одежда нѣмецкая въ клочьяхъ. Только фуражка своя одна.
Вши прямо съѣли. Свели насъ французы въ баню, вымыли, одѣли во все французское... Будто въ рай попали. Не то что у нѣмца, року капутъ (сапоги кончились), палка и отвѣтъ -- "сапоги карошъ." -- А чего "карошъ", они уже развалились, на природныхъ подметкахъ ходишь...
Оба расказывали и въ то же время рѣзали перочинными ножиками бѣлый хлѣбъ. И смотрѣли (они) на хлѣбъ какъ на какое-то особое существо, подбирая крохи, и когда невольно Глаза всѣхъ послѣ конца разсказа остановились на нихъ, то одинъ виновато добавилъ: "Такъ бы вотъ все сидѣлъ и ѣлъ, ужъ очень не вѣрится; что это хлѣбъ, да-еще бѣлый, и его можно ѣсть сколько хочешь".
Къ Реймсу.
Вечеръ. Звѣзды. Мы идемъ шоссейной дорогой къ Реймсу. Широкая дорога. Уставленная по бокамъ деревьями. На встрѣчу попадаются повозки со скарбомъ. Это уѣзжаютъ нервные, слабые люди. Бомбардировка -- сверкаютъ-блещутъ, какъ искры молній орудійные снаряды. Отдаленно грохаютъ бухаютъ 18 дюймовки. Мчатся автомобили, съ нервными тонкими обостренными лицами, маячатъ аэропланы, жужжатъ, какъ майскіе жуки пропеллеры. Ухаютъ раскатываются сотрясая воздухъ, морскія, тяжелыя батареи. Возъ, съ нагруженной капустой стоитъ прямо брошенный на дорогѣ. Жизнь все идетъ, какъ шла и раньше десять дней тому назадъ. Мы смѣнили не одно мѣсто на фронтѣ обращенные, ровно цыгане. Въ летучую дивизію, если бы не грузъ за плечами, да не эта бы обстановка, были бы совсѣмъ бродячій народъ... Бу... у... у... Д... з... з... зз!..-- Гришку, Гришку задавило! Гришка общая собака нашей команды -- нервная, маленькая. Она шарахалась отъ выстрѣловъ, то подъ повозку, то подъ ноги лошадей и какъ то не успѣла убрать во время свои ноги... Одинъ изъ насъ самый молодой паренекъ по прозвищу -- "графъ --"... взялъ Гришку на руки...-- " Не визжи, сама виновата, что трусишь безтолку... Слезы лились изъ глазъ Гришки... А графъ 23 лѣтній парень со смѣющимися сѣрыми глазами и безъ того уже перегруженый вещевымъ мѣшкомъ, телефонными катушками, иронизировалъ.-- Мы графъ Вятскій, Шадринскій и проч. проч. Объявляемъ всѣмъ нашимъ вѣрно-поданнымъ, что отнынѣ нашъ рабъ и товарищъ Гришка находится подъ особымъ нашимъ покровительствомъ, для чего и отводимъ ему особое мѣсто въ своей собственной вотчинѣ. Гришка сидѣлъ на ранцѣ графа и лизалъ окрававленную лапу...-- Бу... у... ух...-- Ишь ты дьяволъ эй... право, ла ба...-- нѣтъ, нѣтъ, дай дорогу... Старикъ сѣдой запряженный въ телѣжку везъ телѣжку, а сзади женщина еще старѣе его еле-еле передвигая ноги подталкивала и держалась за телѣжку. Люди уходили, хотя побѣда уже обозначалась на нашей сторонѣ, но у кого выдержатъ нервы и день, и ночь слушать эти адскія завыванья.. Вотъ два коня-ломовика запряженные гуськомъ тащатъ -- тянутъ отстукивая тяжелыми копытами шаги... На козлахъ профессіональный возница въ накинутой сверхъ платья синей рубашкѣ-блузѣ и рядомъ съ нимъ испуганное лицо молоденькой дѣвушки француженки. Она укутала обвязала шею платкомъ, но глаза, лобъ, носъ открыты и тутъ инстинктивно съ кровью предковъ вросшее изящество, кокетство не покидало ее. Горы -- по которымъ шли, лѣса съ прорѣзанными просѣками, высокія деревья, все сразу ушло на задній фонъ предъ этимъ образнымъ лицомъ... Въ немъ отразилась, какъ въ зеркалѣ культура многихъ вѣковъ.-- Графъ вы бы взяли себѣ въ графини такую женщину?-- Да мы вѣдь не можетъ взять простую, намъ не позволительно, намъ необходимо такую же, какъ и мы, чтобы крови не перемѣшать. Конечно ей мирмишель, картошку и прочее сырье первое дѣло, а намъ виноградъ и шампань, иначе никакъ.-- Стойте, стойте слушайте я вамъ разскажу, что я видѣлъ во снѣ:-- вижу будто маленькую, маленькую дѣвочку, такую лѣтъ трехъ не больше съ голубыми глазами, съ длинными кудрявыми волосами. И всѣ ее ждутъ, чтобы поласкать, всѣ протягиваютъ къ ней руки, а она идетъ не задерживаясь и прямо ко мнѣ на колѣни и садится...-- Я ее ласкаю, а всѣ вокругъ обступили и говорятъ -- мы ждали-думали она совсѣмъ ребенокъ, а она уже выросла ей года три -- четыре будетъ. Я будто ласкаю ее и спрашиваю... А какъ твое имя?.. Она собралась мнѣ отвѣтить раскрыла ротъ, но кто -- то вдругъ меня толкнулъ въ бокъ и я проснулся...-- Такъ и не узналъ?-- Нѣтъ и не узналъ...-- Эх... ты -- Ну это онъ заливаетъ, а вотъ я что видѣлъ, почище...-- Потъ будто половодье огромное, огромное разлилось,-- мы стоимъ на полянкѣ, которую тоже покрываетъ водой до верхушекъ кустарниковъ, эти кустарники по одну сторону, а по другую дубы -- совсѣмъ высоко отъ воды, только ихъ корни покрыты. Ну стоимъ и колеблемся куда залѣзть отъ половодья на кустарники, или на дубы... Лѣзть неминуемо надо на дубы, иначе погибнешь, а страхъ, да лѣнь, мѣшаетъ, подсказываютъ, что можно и на кустарникъ залѣзть близко и безъ труда, и переждать воду... И что-же дальше?-- Да тоже проснулся, окликнули, въ бокъ толкнули, говорятъ вставай въ атаку пошли -- тяни линію!..-- Позвольте бинокль...-- Э...э...э...вотъ онъ Реймскій соборъ... Готическій стиль!..Двѣ колонны вродѣ колокольни и кругомъ колоты. Вправо отъ него рядъ фабричныхъ трубъ на горѣ, а за нимъ правѣе съ высокимъ шпицемъ, что-то вродѣ дворца, еще дальше-правѣе, чуть-чуть замѣтны линіи возвышеній то окопы французскіе и нѣмецкіе... Влѣво отъ собора рядъ зданій, также шпицы построекъ, а не доходя до города, люди пашутъ, дѣлаютъ свое дѣло. Тутъ же рядомъ, около дороги, нахалъ шагалъ крестьянинъ и разговорился съ нами...-- "28 лѣтъ ей лошади, устаетъ она очень... Крупный конь, на холкѣ котораго былъ овечій мѣхъ, шагалъ медленно. Онъ словно чувствовалъ необходимость -- надо работать. И чѣмъ скорѣе отработаешься тѣмъ лучше -- хозяина привычки онъ изучилъ за двадцать восемь лѣтъ... Дальше шла уже ложбина воронкой, края, которой упирались въ горы. Если бы посмотрѣть на насъ съ горы то мы показались -- бы, тянущейся извилистой лентой, или длиннымъ узкимъ поѣздомъ, который траверсировалъ-ползъ перекатываясь по дорогѣ... Впереди маячилъ городъ съ возвышающимися надъ нимъ двумя колоннами... Вотъ тебѣ и соборъ... А газеты то кричали въ началѣ еще войны...-- Реймскій соборъ, краса и гордость Романской культуры, разрушенъ варварами... Ловко умѣютъ врать -- надувать людей... Сплошной гулъ-стонъ, дымъ черный нѣмецкій, бѣлый французскій, отъ тяжелыхъ орудій, ложился вокругъ... Блескъ-всплескъ огня, какъ секундные глаза волковъ темной дикой ночью, переливы ровно валькомъ -- скалкой по рубцу трр...рр...рр...ррру!.. Шумъ-трескъ крыльевъ аэроплановъ, горящія облака чернаго, бѣлаго дыма, горящія деревни, всплескъ ровно зигзаги огненной колесницы тяжелой артилеріи, сплошной стонъ, впереди-сзади, казалось сама земля вздрагивала отъ насилій производимыхъ надъ ней... Дико безумно ворочая глазами съ крикомъ аборигенъ житель бѣжалъ -- "больше не могу выносить почти три года и одно и тоже, у меня осточертенѣло въ глазахъ"... Газы ровно бѣлыя кучковатыя волнистыя тучи поползли за нимъ ровно въ догонку низко -- низко надъ землей...