Мы с тобой, всегда с тобой.
В тюрьме было много интересной молодежи и мы под руководством Лени Гмырева часто собирались петь украинские песни.
Он мною читал и писал и почти никому не показывал в тюрьме своих произведений. Вне тюрьмы, во всех грех городах: Николаеве, Херсоне, Елисаветграде. У него было много друзей среди молодежи. К нему, как к молодому дубу, и у него тянулись молодые побеги, ища ласки и слова, ободрения. Надо сказать, что у нас, "у тюремщиков", неокрепшая молодежь на воле искала опоры и ответа на возникающие сомнения. Русские тюрьмы со всеми своими ужасами были в то же время социально-политической школой, где выковывались и теории и способы борьбы. Не лишнее вспомнить будет один из тюремных, эпизодов. Подготовлялся побег. В одной из камер 2-го этажа была выпилена решётка. Был подговорен и часовой, который ходил между нашим корпусом и тюремной стеной. Выла приготовлена и "кошка", по которой должны были взбираться на стену. Было условлено, что, когда первый будет уже за стеной, часовой даст выстрел, как бы в свое оправдание. Но вышло иначе, когда первый только что спустился с окна на двор и забросил на стену "кошку", часовой заволновался и начал стрелять в воздух и убегавшему пришлось возвратиться в камеру. Поднялся шум, прибежало начальство, загнали всех по камерам, (это было до поверки), в тюрьме грозило изменение режима. Вот тут-то тов. Гмырев показал свою стойкость в деле товарищеской солидарности. Нам пришлось с ним отстаивать свободу в тюрьме, за что мы и были отправлены на неделю в карцер, который находился в сыром, томном подвале, где и пришлось вам с ним отбыта полностью срок.
В скором времени нас с ним повезли на суд в Елисаветград. Суд не состоялся, и мы опять, удрученные неизвестностью своей судьбы, вернулись в Херсон. По дороге из этапа бежал один из участников по его делу Андрей Прочуханов. Это бегство сильно повлияло на самочувствие тов. Гмырева. Он знал, что это отрицательно повлияет на дальнейший ход его судебного процесса.
По прибытии, мы застали тюрьму на "винту".
Я был избран тюремным старостой, и потому мне и здесь чаще других удавалось общаться с ним. Он часто грустил, но никогда не жаловался вслух на свою судьбу, а ведь он был так молод, ему еще не было двадцати лет. Перед ним только что развертывалась жизнь, полная чарующих замыслов, а высокие тюремные стены стояли на путях их достижения.
В ноябре нас опять повезли в Елисаветград на суд выездной сессии Одесской судебной палаты. До Николаева мы ехали на пароходе. С нами ехали две молодые девушки-анархистки. Леня был весело настроен и всю дорогу зло, но безобидно иронизировал над их анархизмом.
Приехав, мы узнали, что состав суда был крайне черносотенец. Пощады было не от кого ждать, хотя защитник тов. Гмырева определенно уверял, что он будет оправдан, так как нет доказательств причастности к делу, а есть только предположения и, пожалуй, желания во что бы то ни стало кого-то наказать. Сессия закончилась. Я был оправдан (но в то же время я уже был обречен на административную ссылку), а он был осужден на шестилетнюю каторгу. В эту же сессию были осуждены группы елисаветградских учащихся в разных учебных заведениях за террористический акт над одним из черносотенцев. Этому суду Леня посвящает одно из своих стихотворений, где он говорит:
Суд кончен, и вот результат:
На всех, кроме двух малолетних,