И от ярма нужды освободит народ.
В марте 1908 г. я ушел в ссылку в Тобольск, а тов. Гмырев окончательно был переведен на каторжное положение: свидания один раз в месяц, да и то под разными предлогами не всегда разрешались. Письма тоже он мог отправлять только раз в месяц, а, получал письма всегда с "икрой", т.-е. но 10--20 строк было зачеркнутых, а позже, в 1909 году он пишет, что начальник запретил ему писать стихи, говоря, что эго чепуха, и зря переводить бумагу я не дам. Но так как русские тюрьмы часто являлись барометром общественного настроения, а иногда и личного усмотрения, то в 1910 году, очевидно, режим уже был послабее, и мы, по его просьбе, посылали ему сборники новой поэзии последних выпусков, а от него все чаще и чаще получали стихи в письмах Постоянную переписку из тюрьмы, до последних дней своей жизни, он вел: с А. В. С--ой, Ваней Б..., М. К--ой, Матвеем Волковым.
Характерной чертой его писем, как и его стихов, является то, что заканчиваются они всегда бодро, о чем бы он ни писал; но в 1910 и 1911 годах уже чувствовалось большое напряжение воли, чтобы удержать свои рыдания, свои отчаяния. Большой моральной силой у него была широко развитая общественность, знакомство с теорией социализма, вера в победу и любовь к жизни. Это подчеркивается чуть ни к каждой строчке его писем и поэзии, а наиболее ярко это выявилось в его предсмертном бреду, а, может быть, и в сознательной речи, как писал один из его соседей по больничной койке: "Смерть, вот ты уже и пришла за мной с клюкою и зовешь куда-то. Зачем? Разве я когда-нибудь жаловался тебе, что мне здесь плохо".
В этих словах огромный трагизм 24-летнего юноши, обойденного, не жившего личной жизнью и не смогшего воплотить в жизнь всех возможностей своей богатой души и таланта. Нельзя не отметить редко встречающегося сочетания: гармонии романтической души, революционной воли и разума. Ведь в самые тяжкие годы реакции, крушения лучших надежд, когда молодежь, вступившая впервые в рабочее движение, почти вся отчаялась: часть ушла в личную жизнь, а другая часть превратилась в бессмысленных мстителей и вся была почти уничтожена, тов. Гмырев не только верит и зовет на борьбу, но он предвидит, что победа будет за рабочими, только через массовые восстания, а своим врагам он бросает такие слова: "Что в неволе, я все же борец, что на воле, вы все же рабы". Также характерно, что в самые тяжелые минуты переживаний и минуты гнева ни в жизни, ни в творчестве, он никогда не доходил до грубых истерических выкриков, а ведь это подлинный рабочий, окончивший только начальную школу и с 14-ти лет очутившийся на большом Николаевском заводе у станка металлиста. А ведь тяжелый труд и унижения делают человека грубым.
В один из этапных переходов, в подъезде Херсонской тюрьмы, на перекличке, начальник приказал снять шапки, он не исполнил: шапка была сбита, и он спокойно, но гордо пошел без шапки в карцер. О личной жизни в стихотворении "Не жди меня", он говорит следующее:
Не жди меня, без чувства сожаленья
Я от тебя свободно ухожу,
И за любовь двою свои я убежденья
К ногам твоим, как раб, не подолгу.
Меня зовут; простимся дорогая,