Тутъ у самаго входа лежали головой другъ къ другу отецъ съ сыномъ, покрытые снѣжной пылью.
Лужа крови, вытекавшей изъ раны несчастнаго, застыла подъ нимъ. На блѣдномъ лицѣ его лежала печать страданія; ребенокъ же, казалось, спалъ безмятежнымъ сномъ, отдавшисъ во власть лютаго мороза.
Бѣдняжка мать обняла оба трупа, припавъ къ нимъ головой, и начала цѣловать ихъ застывшія лица. Затѣмъ, поднявши свои исхудалыя, посинѣвшія руки къ небу, она начала наносить себѣ удары по головѣ и закричала:
-- Моимъ ранамъ нѣтъ числа, рази ты и меня судьба, не жалѣй! У нея не было болыне слезъ, она лишь повторяла: "вуръ, фалагъ" {Бей, судьба.} -- и била себя по головѣ.
Только грустное эхо изъ глубины пещеры повторяло ея крики. Она снова начала тормошить трупы, зовя: "Карó, Карó... Гркó!"
Вставши, наконецъ, на ноги, она подняла руки къ небу и закричала неистовымъ голосомъ:
-- Боже! Куда же мнѣ дѣться? Зачѣмъ ты, судьба, не убиваешь и меня вмѣстѣ съ ними?
Долго стояла она, устремивши неподвижный взоръ на лежащіе трупы. Затѣмъ, глаза ея стали безсмысленно блуждать, изъ груди ея вырвался дикій крикъ, и она захохотала страшнымъ, неестественнымъ голосомъ. Хохотъ этотъ сопровождался такими безобразными и ужасными конвульсіями лица, что еслибы въ лежащихъ мертвецахъ оставалась хоть капля жизни, то видъ несчастной женщины убилъ бы ихъ.
Она помѣшалась...
Подойдя къ трупу мужа и толкнувъ его ногой, она проговорила: