-- Вдова Бѣлоусова!-- громко раздается по всей залѣ:-- гдѣ же она?
Всѣ ищутъ вдову Бѣлоусову, но ея нѣтъ на обычномъ мѣстѣ.
О, Боже! какое мученье, столько лѣтъ ждать, надѣяться, мечтать, дежурить, какъ безсмѣнный часовой, и не оказаться на мѣстѣ, когда насталъ наконецъ вожделѣнный часъ, когда мечты сбылись, надежды осуществились и все готово: пенсіонныя книжки за много лѣтъ лежатъ на столѣ у бѣлокураго чиновника, груды денегъ въ кассѣ,-- стоитъ только протянуть руку и взять, но ее не пускаютъ. Бабушка горько плачетъ и умоляетъ отпустить ее хоть на одинъ часъ, только сбѣгать туда, взять, получить, спрятать все въ ридикюль, а потомъ опять она ляжетъ въ постель и будетъ лежать, сколько угодно. Ириша плачетъ вмѣстѣ съ бабушкой, а Маланья стоитъ у дверей, подперши рукою подбородокъ, и причитаетъ:
-- Ишь ты, сердечная, какъ измаялась: аль и впрямь у нея тамъ деньги лежатъ?
Жаръ усиливается у больной, и она начинаетъ бредить: ей чудится теплый лѣтній день и домикъ на окраинѣ города, съ тѣнистымъ садомъ; передъ балкономъ цвѣтникъ, а на балконѣ сидитъ она, Дарья Яковлевна, и вышиваетъ коверъ; въ саду бѣгаетъ съ мохнатой бѣленькой собачкой ея дочка Лизочка. Калитка скрипнула и въ садъ входитъ высокій, бравый мужчина въ военномъ оюртукѣ, съ длинными усами,-- это мужъ ея, Никаноръ Евграфовичъ; Лизочка съ крикомъ бросается на встрѣчу къ отцу, онъ подхватываетъ ее на руки и высоко подымаетъ; они громко хохочутъ, собачка лаетъ.
Картина мѣняется и темнѣетъ, случилось что-то ужасное: мужа арестуютъ, доносъ, слѣдствіе и судъ... Дарья Яковлевна силится еще что-то припомнить, но не можетъ:-- все заволокло туманомъ и мракомъ. Мало-по-малу, изъ тумана въ памяти ея выплываетъ большой городъ съ многолюдными, шумными улицами. Онѣ живутъ въ этомъ городѣ съ дочкой Лизой, совсѣмъ уже взрослой, толкаются по пріемнымъ и переднимъ, пишутъ вмѣстѣ письма и прошенія, подаютъ ихъ, хлопочутъ -- все напрасно...
Бабушка стонетъ и мечется въ постели, она опять видитъ что-то страшное: въ комнатѣ гробъ, а въ гробу Лиза; ее уносятъ на далекое кладбище, а у бабушки на колѣняхъ остается внучка Ириша.
-- Ириша, Ириша!-- кричитъ больная въ испугѣ и просыпается. Передъ ней дѣтская кудрявая голова и большіе темные глаза, наполненные слезами.
Ириша подаетъ ей пить изъ старинной фарфоровой чашки съ крупными тюльпанами по бокамъ. Дѣвочка и не отходила отъ своей бабушки и три недѣли просидѣла у ея изголовья. Носикъ у нея заострился, глаза стали еще больше, личико осунулось и поблѣднѣло. Семенъ Петровичъ уговаривалъ ее отдохнуть и самъ дежурилъ у постели больной. Маланью тоже заставляли дежурить, но она тотчасъ же засыпала, какъ только садилась въ кожаное кресло, и подымала такой храпъ, что Ириша вскакивала въ испугѣ со своей постельки и, уславъ Маланью въ кухню, сама снова водворялась въ старое кресло.
Наконецъ, Дарьѣ Яковлевнѣ стало лучше; она встала съ постели и начала понемногу поправляться. Радость въ домѣ была общая, но вмѣстѣ съ тѣмъ и общій страхъ, какъ бы бабушка не убѣжала въ казначейство и не простудилась опять. Она уже подговаривалась къ этому, говорила, что совсѣмъ здорова, что погода, кажется, хорошая; но докторъ запретилъ ей выходить до полнаго выздоровленія.