-- Живутъ, баринъ, какъ не жить, да только и семейныя-то фатеры не лучше, въ подвалахъ или на чердакахъ, холодъ, сырость. Хотѣла я на мѣсто поступить, да мужъ не пустилъ: "живи, говоритъ, при мнѣ",-- ну и жила. Такъ два года промаялись. Наконецъ мужъ самъ опредѣлилъ меня на мѣсто, судомойкой въ купцамъ. Тамъ полегче жить стало, только Прокопъ мой началъ баловаться, пить сталъ шибко и у меня все жалованье отбиралъ. Бывало просишь-просишь, еле выпросишь, чтобъ хоть рубль оставилъ.
-- Тебѣ, говоритъ, на что?
-- Какъ, говорю, на что,-- совсѣмъ обносилась, надѣть нечего.
-- Ишь барыня какая, рядиться захотѣла!
И отберетъ все до копѣйки.
-- Ты сама виновата, замѣтила жена,-- слишкомъ много мужу поблажки дала; съ самаго начала отказать и конецъ.
-- Охъ, матушка, вздохнула Настасья,-- какъ тутъ отказать, вѣдь мужъ, да и драться сталъ больно. Разъ избилъ совсѣмъ, чуть не до смерти, за то, что въ деньгахъ отказала, да спасибо люди заступились, гдѣ я жила-то. За это онъ осерчалъ больно на меня и взялъ съ хорошаго мѣста.
-- Живи, говоритъ, опять со мной на фабрикѣ.
Только и съ фабрики насъ прогнали, больно ужъ сталъ пьянствовать. Совсѣмъ мы тогда сбились, ѣсть было нечего и стала я ходить въ поденщицы къ прачкѣ; тѣмъ только и жили.
-- А мужъ ничего не заработывалъ?