Мы думали, что это была одна изъ послѣдовательницъ ученія Пашкова, и кажется не ошиблись.
Но Настасья все повторяла, что у барыни былъ ликъ ангельскій и что говорила она не какъ люди, а все по Божески и книги читала Божественныя.
Какъ бы то ни было, но барыня съ ангельскимъ ликомъ облагодѣтельствовала Настасью: вылѣчила ее, выхолила, одѣла, одарила чѣмъ могла и, наконецъ, опредѣлила на мѣсто, въ дѣтскій пріютъ, которымъ сама завѣдывала. Что касается нравственнаго ученія, то прачка не поняла его. Она и безъ того жила всю жизнь не для себя, а для другихъ, вѣрила во Христа, постилась, ходила въ церковь; чего же еще отъ нея требуютъ -- она не могла взять въ толкъ и называла себя за это великой грѣшницей.
Въ пріютѣ, гдѣ она завѣдывала бѣльемъ и платьемъ, Настасья совсѣмъ отдохнула, жила спокойно и счастливо; но въ концу года ея мучитель-мужъ опять появился на сцену, а съ нимъ воротилось и прежнее горе. Опять онъ сталъ отбирать у нея всѣ деньги и кончилъ такимъ скандаломъ, что его вынуждены были отправить въ полицію. Съ нимъ вмѣстѣ ушла и Настасья, которая повидимому поставила себѣ за правило не оставаться на мѣстахъ, гдѣ учинялъ скандалы ея супругъ, и дѣлала это изъ стыда и совѣсти передъ людьми.
Такъ было съ мѣстомъ въ пріютѣ, такъ было и у насъ. Прачка наша ушла, и мы потеряли ее изъ виду.
II.
Прошло два года, если не больше. Разъ какъ-то жена моя, гуляя съ дѣтьми, встрѣтила на улицѣ Настасью, которая сильно обрадовалась, увидавъ ее, и стала опять проситься къ намъ въ домъ, въ услуженіе.
На другой день явилась и сама Настасья. Мы взяли ее охотно, тѣмъ болѣе, что мужъ былъ въ деревнѣ и, какъ казалось, въ надежныхъ рукахъ. Онъ до того запьянствовался въ Петербургѣ, что его выслали по этапу на родину и водворили на жительство къ отцу, свекру Настасьи.
По словамъ ея, свекръ этотъ, старикъ крутой, не любилъ давать потачки, и была основательная надежда, что онъ не выпуститъ болѣе сына изъ-подъ своего надзора, а запряжетъ его въ деревнѣ въ тяжелую работу.
-- Только бы меня туда не потребовали, говорила Настасья,-- а ужъ ему батька потачки не дастъ, дурь изъ головы выбьетъ: самъ-то трезвый, да и Прокопъ мой въ деревнѣ капли въ ротъ не бралъ.