Словомъ, надежды были розовыя. Настасья помолодѣла, повеселѣла и ее еще больше полюбили у насъ въ семьѣ. Пѣсни ея раздавались часто по дому и въ особенности, когда мы лѣтомъ переѣхали на дачу.
-- Вотъ какъ весело живется безъ мужа! пошутилъ я однажды, проходя мимо нея по двору, гдѣ прачка развѣшивала сушившееся бѣлье и заливалась звонкою пѣснею про какую-то березу, стоявшую одиноко на горѣ.
Она покраснѣла, замолкла на минуту, но пѣсня раздалась громче прежняго, какъ только я прошелъ въ садъ, гдѣ сидѣла на балконѣ жена.
-- Люблю эту бабу, сказала она,-- люблю и пѣсни ея. Какъ славно поетъ!
-- Хорошая женщина, отвѣчалъ я,-- такихъ мало и въ нашемъ быту.
-- Еще бы! Знаешь что, я хочу ее въ няньки перевести, къ дѣтямъ.
-- И дѣльно.
Съ сожалѣнію, планы эти не сбылись. Осенью, когда мы переѣхали въ городъ, прачка получила изъ деревни письмо, которое повергло ее въ отчаяніе. Прокопъ ея пропалъ безъ вѣсти, покинувъ самовольно родительскій кровъ. Должно быть солоно ему пришлось подъ командой отца или по водкѣ ужъ очень стосковался,-- только пропалъ безъ вѣсти. Сколько ни искали, ни справлялись всюду,-- не нашли, и въ деревнѣ начали поговаривать, что съ нимъ случилось что-нибудь недоброе: лѣшій завелъ куда, или злой человѣкъ сгубилъ.
Настасья заливалась слезами.
-- Ну, чего ты ревешь, утѣшала ее жена,-- по такомъ мужѣ не плачутъ; слава Богу, коли пропалъ.